Переношу вес на пятки, удивлённая силой этих слов, их правдивостью. Никогда прежде сама для себя этого не формулировала. Единственный, кого я действительно оставила, — отец. Но знать, что он там, стыдится моего отсутствия, разочарован во мне, может, даже притворяется, будто дочери у него больше нет, — больно где-то так глубоко, что не дотянуться и не унять эту боль, даже если бы я знала как. Но когда думаю, чем обязана ему в обмен на жизнь, которую он мне дал, ничего не приходит в голову. Я не просила меня рожать. Никогда не обещала остаться прежней. Никто и не может такого обещать.

— Ты правда не знаешь, почему она тебя прислала? — спрашивает Фор, теперь тише: он ближе. Понимаю, что он смотрит на меня с тех пор, как я закончила говорить. Будто не знает, что обо мне думать, или… будто его тревожит то, что он видит, как человека тревожит вопрос, на который он когда-то знал ответ, а теперь не может вспомнить.

Я качаю головой.

— Потому что. — Он чуть смеётся. — Она попробовала угадать. И угадала.

Поезд снова замедляется. Фор хватается за поручень у двери, а я всё ещё слишком ошеломлена, чтобы ответить.

— Скажи ей, что я подумаю, — говорит он, не оглядываясь. Потом бросается из вагона, легко приземляется на платформу и исчезает из виду, когда поезд поворачивает.

Глава 18

Фор

Сегодня День посещений.

В День посещений семьи, даже из разных фракций, могут встретиться и побыть вместе. Яма полна отцов, обнимающих дочерей, матерей, обнимающих сыновей, братьев и сестёр, подшучивающих друг над другом, бабушек и дедушек, поднимающихся по крутому пути к зданию наверху.

Иными словами — кошмар.

Рад сбежать от всего этого, пусть всего примерно на час. Сразу после рассвета отправляюсь на пробежку, потом сажусь в поезд, идущий на запад, к поселению Дружелюбия.

У меня никогда не было особых причин ездить в Дружелюбие. Раз в квартал нужно выходить к стене вокруг города, проверять, работают ли ретрансляторы сигнала: они расширяют зону действия компьютера Бесстрашия, чтобы мы могли проецировать симуляции за городскими границами. Но теплицы Дружелюбия, блестящие на солнце, аккуратные ряды кукурузы, пшеницы и сои, стада коров, жующих жвачку… всё это я видел вблизи лишь однажды, в детстве. Помню словно сон.

Но я не еду до самого Дружелюбия. Схожу на последней перед ним остановке — одинокой станции над заброшенной улицей. Деревья вышли за свои границы, корни вспучили землю под разбитым тротуаром. Стены осыпавшихся зданий укрыты лозами. Даже бесфракционники здесь не могут жить.

Эвелин стоит у перил и смотрит вниз, на пруд под нами. Я бы предположил, что здесь сломался пожарный гидрант, но теперь тут целая экосистема. На поверхности плавают водоросли. По берегу скачут лягушки.

Сегодня Эвелин одета как член Бесстрашия, вся в чёрном; густые волосы заплетены в косу. Увидев меня, выпрямляется.

— День посещений, — говорит она с едва заметной улыбкой. Но глаза остаются печальными.

Ненавижу, когда на меня так смотрят.

— Да, — говорю я. — Легче уйти незамеченным.

— Верно. — Она отводит взгляд. — Трис сказала, у вас был интересный разговор.

— Вот об этом я и хотел поговорить. Я довольно ясно выразил своё отношение к тому, чтобы стать бесфракционником. Можешь перестать посылать своих прихвостней уговаривать меня переметнуться.

Эвелин хмурится.

— Она не была «прихвостнем». Я подумала, у вас найдётся что-то общее, только и всего.

— Нет, ты подумала, что она станет хорошим инструментом.

— Я знаю, ты на меня злишься…

Я фыркаю.

— «Злюсь»?

— …но я никогда не давала тебе повода считать меня каким-то гением манипуляций.

— Ты дала мне повод считать тебя лгуньей, — говорю я.

Она вздрагивает, словно слово — удар кулаком, и мне почти — почти — становится жаль. Но я сказал это всерьёз.

Она поворачивается к пруду, упираясь локтями в перила. Снова надевает маску, непроницаемую и сдержанную.

— Ты позвал меня сюда только затем, чтобы отчитать? — спрашивает она. — Потому что в таком случае я бы предпочла заняться другим.

— Нет. — Поворачиваюсь так, чтобы мы оба смотрели в одну сторону, вдаль, а не друг на друга. Возле пруда скачет кролик. Пока смотрю, он жуёт травинку, подёргивая носом.

— На самом деле я хотел дать тебе шанс быть честной со мной, — говорю я. — Ты наверняка преследуешь меня с какой-то целью. Можешь либо сказать, с какой… либо оставить меня в покое. На этот раз навсегда.

— Грядёт большая перемена, и, когда она случится, ты не захочешь оказаться на неверной стороне, в окружении не тех людей.

— Ну, «те» люди скандировали «Смерть фракциям!» на Церемонии выбора, — говорю я. — Ты об этой перемене? Насколько я вижу, фракции всё ещё всем заправляют.

Не смотрю на неё, но чувствую энергию, движущуюся в ней, словно ток по проводу. У Эвелин под поверхностью всегда происходит чуть слишком много. Будто тело не вполне может всё это вместить.

— Это не далёкая мечта, — говорит она. — Она вот-вот осуществится.