Но в его глазах нет узнавания. Видимо, не помнит меня — и разве его можно винить? Когда он помог мне встать на Церемонии выбора, я была просто девушкой из Отречения, неотличимой от любой другой. Просто каким-то сухарём.

А теперь… не знаю точно, кто я.

Он весь в чёрном, но не вижу ни пирсинга, ни татуировок, ни признаков той показной бесстрашности, которой ожидаю. На шее сзади виднеется чёрная краска, выползающая из-за воротника куртки, но лишь намёк на неё.

— Я думал, о встрече просила Эвелин, — говорит он низким ясным голосом.

— Так и есть. Но она попросила меня прийти вместо неё.

— Вот как? — В его тоне раздражение. — А ты вообще кто такая, чёрт побери?

— Беатрис… — по привычке начинаю я. — Трис.

Парень, Фор, уже качает головой.

— Нет. Категорически нет. — Он отходит от меня. — Она прислала тебя, чтобы ты меня на что-то уговорила, а мне это неинтересно.

— Она не посылала меня. Я сама себя послала.

— Уверен, что так, — отвечает он. — И так же уверен, что это была её идея, а она заставила тебя думать, что твоя.

Открываю рот, чтобы возразить, но вспоминаю, как она посмотрела на меня, когда я предложила пойти вместо неё. Будто ждала этого. Он смотрит на меня понимающе.

— Как я и сказал, она тебя прислала. И я точно знаю зачем, и…

— Зачем?

Он фыркает.

— Потому что она… — Обрывает себя. — Нет. И этого я тоже делать не буду.

— Чего?

— Вот этого… приёма, когда ты прикидываешься невинной, чтобы застать меня врасплох. Поверь, я крепко держу оборону.

Я чуть смеюсь.

— Да, вижу.

— Ты не можешь сказать мне ничего, чего она уже не говорила, — говорит он. — Так почему бы нам просто… не начинать?

Сейчас мы между станциями, но, готова поспорить, иначе он бы выпрыгнул из поезда и мне пришлось бы гоняться за ним по улице. А может, я бы и не стала. Мне ведь не особенно важно, присоединится ли какой-то часовой Бесстрашия к бесфракционникам? Я здесь только ради услуги Эвелин, чтобы заслужить её доверие.

Значит, нужно хотя бы попытаться.

— Давай договоримся, — говорю я. — Я попробую сказать что-нибудь новое, а ты послушаешь. Если не получится — сойдёшь на следующей остановке.

— У тебя примерно двадцать секунд.

Горло сжимается. Решаю, что терять мне нечего.

Я ничего не знаю об этом парне, кроме того, что рассказала Эвелин: его преданность Бесстрашию по какой-то причине пошатнулась. А я знаю, каково это, — знаю до мельчайшей подробности. Значит, просто расскажу ему о себе.

— Ты выбрал не ту фракцию, или думаешь, что не ту, — говорю я. — Ты нигде не чувствуешь себя совсем своим. И чем больше узнаёшь о мире, об этом городе, обо всём, что тебе рассказывали, тем больше теряешься: куда идти, что делать.

Слова льются так, будто я неделями ждала, чтобы их произнести. И, может, так и было. Может, просто ждала случая.

— Ты думаешь, никто нигде не чувствует себя на своём месте, все только притворяются.

Он не возражает. Я продолжаю.

— Или тебе приходится так думать, потому что другое объяснение — что это ты сломан — слишком тяжело вынести.

Поезд замедляется у следующей станции.

Фор стоит посреди пустого вагона, опустив руки. Ни за что не держится, несмотря на качку: ботинки твёрдо стоят, а тело чуть-чуть двигается то в одну, то в другую сторону, сохраняя равновесие. Мне нетрудно представить, как на патруле он отбивается от напавшего бесфракционника. Наверное, здорово бьёт кулаком.

Станция приближается и остаётся позади. Фор не выпрыгивает.

— Почему ты к ним присоединилась? — спрашивает он, теперь мягче.

По дороге к станции я пыталась придумать ответ на этот вопрос. Могла бы рассказать, как Отречение стирает воспоминания лишь потому, что считает их неудобными, или об удушье, которое я чувствовала при мысли о том, что всю жизнь придётся держать язык за зубами, или даже о мгновенном сожалении, когда моя кровь упала на камни. Но не рассказываю.

Вместо этого говорю нечто совсем новое.

— Я исчезала, — говорю я. — Поняла, что принесу больше пользы, если уйду, а не останусь. И… решила: если я буду так себя чувствовать, всё время чувствовать себя неправильной, пусть это хоть что-то значит. Пусть хоть что-то меняет.

Фор кивает. Подходит и встаёт напротив меня, нас разделяет расстояние в ширину дверного проёма. Больше не тревожит, что стою так близко к краю, как бы ни наклонялся поезд на повороте; его, кажется, тоже.

— И ты просто… оставила всех, кто тебе дорог? — спрашивает он. — Потому что именно этого она хочет от меня.

Смотрю на город. Теперь мы высоко, близко к входу в штаб-квартиру Бесстрашия, хотя я его так и не видела. Позади болото, впереди — тёмные неровные очертания зданий, прямые линии треснувших, разбитых улиц, дуга ограды, запирающей нас всех.

А за ней… кто знает?

— Думаю, то, что они мне дороги, не значит, что я обязана ради них быть той, кем на самом деле не являюсь, — говорю я.