— Обычно нет. Но, как понимаешь, нам пригодится вся помощь, какую удастся получить. Поэтому, когда мы узнаём, что человек недоволен тем, где он находится… — Она пожимает плечами. — Мы убеждаемся, что он знает о своих возможностях. Как с твоими друзьями, «фракционными неудачниками» — кажется, так они себя зовут.

Не знаю, откуда бесфракционникам становится известно, что человеку не нравится там, где он находится. Но спрашивать не собираюсь. Сейчас, когда она почти готова мне что-то доверить.

— Почему тебе нужен мой совет? — спрашиваю я. — Я только пришла.

Доходим до конца туннеля и поднимаемся в пустое здание рядом с Гнездовьем. Через окна видно уже тёмно-синее небо, высоко тонкий серп луны, окружённый звёздными точками. Пол здесь вспучился, но бесфракционники проложили доски до переулка. По стенам ползут побеги чахлого плюща.

— Этот человек… ты почти его возраста. — Она умолкает. — Большинство наших молодых людей, тех, кто не родился бесфракционником, провалили посвящение. А ты нет. Ты ушла сама, потому что твоя преданность пошатнулась, как сейчас колеблется его преданность.

— А, — говорю я. Я об этом так не думала. Формально провалить посвящение в Отречении невозможно. За неповиновение наказывают, но не выгоняют. Ни за что не выгоняют.

Подняв на неё взгляд, понимаю: у нас есть что-то общее. Ей пришлось выбраться оттуда, как и мне. Только её причины я не знаю.

Но это неважно. Важно, зачем я здесь: узнать, почему погиб Роберт. Узнать, что замышляют бесфракционники. А для этого нужно стать одной из них. Нужно, чтобы мне доверяли.

— Этот человек… ты уверена, что ему не нравится там, где он сейчас? — спрашиваю я.

Она приподнимает бровь.

— Уверена.

— Ну… — Думаю о том, как мама разложила передо мной возможные пути. Остаться в Отречении и притворяться, что забыла. Остаться и попытаться изменить фракцию изнутри. Или уйти. Уйти и найти что-то новое.

Она не говорила, что делать, куда идти. Как фракционная система, которую ненавидит Эвелин, она лишь предлагала выбор.

Не могу представить, чтобы Эвелин — Эвелин с жёстким взглядом и оружием в руке возле Церемонии выбора — сделала то же самое.

— Нельзя принуждать, — говорю я. — Нужно просто слушать.

Чуть не морщусь, произнося это: знаю, насколько этого мало. И точно, в ответ она фыркает со смехом.

— Если он вообще станет со мной разговаривать, — говорит она. — А он, поверь, не станет.

Она смотрит к туннелю, словно собирается предложить вернуться в Гнездовье. Сердце колотится. Нужно предложить ей что-то ещё. Дать ей причину мне доверять.

— Тогда пошли кого-нибудь другого, — говорю я. — Если он не хочет говорить с тобой… может, поговорит со мной.

Предложение кажется глупым, но её реакция этого не подтверждает. Наоборот, она реагирует так, будто с самого начала ждала, когда я это скажу.

— Может, и поговорит, — отвечает она.

* * *

Мы с Эвелин не возвращаемся в Гнездовье. Вместо этого проходим по сетке улиц вокруг него, потом по разбитому тротуару идём к ближайшей станции. Куинси, говорю себе, ещё до того, как вижу вывеску.

Поднимаемся по лестнице на платформу. Со всех сторон нас обступают здания. Несмотря на тёплый воздух, я дрожу.

— Когда ты сядешь, он уже будет в поезде, — говорит она. — Так что не пугайся.

— Как его зовут?

Она смотрит вниз, на пути.

— Он зовётся Фором. Прозвище Бесстрашия.

Фор. Интересно, почему парень из Бесстрашия носит число вместо имени.

— Спасибо за помощь, — говорит она.

Поблагодаришь, если будет толк, думаю я, но киваю, стараясь выглядеть уверенно. Вижу вдалеке скользящий поезд: на его металлическом боку блестит лунный свет. Он приближается с грохотом и стуком, и я начинаю бежать трусцой. Чувствую его позади, его жар и силу, и срываюсь на быстрый бег, чтобы не кончилась земля под ногами.

Большинство вещей, которым бесфракционники хотят меня научить, мне пока даётся плохо, но хотя бы теперь я знаю, когда нужно резко ускориться. Хватаюсь за поручень и подтягиваюсь внутрь.

Тот, кого хотят завербовать, уже в поезде. Я знала, что так и будет, но всё-таки оказалась не готова к… этому.

К нему.

Он стоит в лунном свете, поэтому я вижу его глаза. Синие, но не яркие, как утро, — тёмные, словно грезящие, спящие, ждущие.

Это часовой, который помог мне на Церемонии выбора.

Смотрю на него, внезапно онемев, а поезд поворачивает, вздрагивая на рельсах при переходе на надземный путь. Теряю равновесие, и он протягивает руку, поддерживая меня. Пальцы обхватывают моё бледное предплечье. На костяшках мозоли.

Устойчиво встаю на ноги и прочищаю горло.

— Спасибо, — говорю я.

Как и на Церемонии выбора, он смотрит на меня так сосредоточенно, что я не уверена, отвлекается ли он вообще когда-нибудь на что-нибудь. От этого по коже идут мурашки.