— Есть соль, — говорю я, и Зик смотрит на меня с отвращением, а Шона смеётся, уткнувшись в моё стёганое одеяло. Это одна из немногих вещей из дома моего детства. Оно сшито из всевозможных лоскутов — и от фракционной одежды, и от старого найденного тряпья.

— Новая цель: познакомить Фора с пряностями, — говорит Зик.

— Нельзя начинать с пряностей, — серьёзно говорит Шона. — Надо начать с чего-нибудь вроде уксуса, потом перейти к чесноку, а уже потом можно попробовать пряности. Может быть. Возможно.

Я вздыхаю.

— Мы разве не говорили об Эрике? Я хотел бы вернуться к Эрику.

— Мы придумывали его прошлое. О, я знаю! — Шона садится. — Эрик родился маленьким склизким червяком, который забрался под кожу настоящего мальчика, и теперь до сих пор носит его тело как костюм.

Зик, только что откусивший яблоко, морщится.

— Какая гадость.

— Нет, нет, — говорю я со смехом. — Эрик — вампир, но вместо человеческой крови питается нашей радостью.

— Вы оба неправы, — говорит Зик. — Очевидно, он могущественный волшебник, чья способность причинять страдания растёт с каждым новым украшением для пирсинга, и единственный способ его победить — переплавить их все в кинжал и пронзить ему сердце.

— Никто не будет колоть Эрика ножом, — говорю я.

— Почему? — спрашивает Шона, надув губы.

— Слишком много грязи будет.

— Верно.

Я откидываюсь в кресле, широко улыбаясь. Моя квартира — в одном из отдельно стоящих зданий Бесстрашия, слишком далеко от суеты штаб-квартиры на вкус большинства. Я выбрал её из-за света: сейчас он цвета тёмного золота и косо льётся через окна с множеством стёкол.

Шона всё ещё в форме парамедика — чёрном комбинезоне с ярко-зелёной отделкой, чтобы её было видно в темноте. Зик не в форме стража стены, ведь у него выходной. Джинсы местами порваны и ему слишком велики.

— Я, — объявляет Шона, — хочу пить.

Она спрыгивает с моей кровати и идёт на кухню. Проходя мимо Зика, переплетает свои пальцы с его и не отпускает, пока тянется к шкафчику над кухонной раковиной.

Оттуда падает клочок бумаги.

— Что это? — спрашивает она, подбирая его с пола.

Я пересекаю комнату как можно медленнее. Не хочу, чтобы она поняла, насколько я вдруг встревожился: всё внутри меня словно переворачивается и подпрыгивает.

— «Последний поезд, там и тогда, где и когда мы встречались в последний раз», — читает она. — «В самый безопасный день».

Она хмурится и протягивает записку мне.

Мне не нужно смотреть, чтобы знать, чей это почерк. Тонкий, наклонный. Плавные письменные буквы.

— Бывало, просыпаешься после сна и сразу его записываешь, чтобы не забыть? — говорю я. — А потом иногда перечитываешь и ничего не понимаешь.

Я сминаю записку и запихиваю в карман.

— А потом ты… кладёшь её в кухонный шкафчик? — говорит она.

Я заставляю себя засмеяться.

— Наверное, ещё не проснулся.

Она не вполне убеждена, но я уж точно не собираюсь рассказывать правду: записка от бесфракционников.

И они пытаются меня завербовать.

Глава 15

Трис

Выйдя из поезда, мы идём за Эвелин в заброшенную церковь. Здесь темно, так темно, что я едва вижу, куда ступаю. Посередине полы вспучились, поэтому Эвелин велит мне держаться краёв. Замечаю движение перед собой и вздрагиваю: то, что я приняла за груду тряпья, оказывается мужчиной, спящим на церковной скамье, с узлом одежды вместо подушки.

— Вот. — Эвелин роется в сумке, которую дала мне мама, и достаёт банку супа. Ножом, висящим у неё на бедре, вскрывает крышку, а потом отпивает холодный суп, прижав губы прямо к зазубренному металлу.

Должно быть, ужас написан у меня на лице, потому что она ухмыляется.

— Думала, тут будет лёгкая жизнь? — спрашивает она. — Можешь и не есть. Мне больше достанется.

Я заставляю себя взять у неё банку и выпить несколько глотков холодного томатного супа. Помню, как готовила его с другими добровольцами в центре пожертвований: мы уваривали помидоры, пока они не разваривались совсем.

— Мама сказала, что одни бесфракционники живут лучше других, — говорю я. — По-моему, она имела в виду не это.

— «Лучше» — понятие относительное, — отвечает Эвелин. — Теперь тебе нужно выбрать. Можешь снять свитер и подложить под голову, но тогда замёрзнешь. А можешь спать на этом мешке с консервами. Решай сама.

Я не снимаю свитер и ложусь на одну из скамей, подогнув руку под голову. Слышу, как кто-то плачет в углу, как ворочается и шуршит тот мужчина, которого я видела раньше.

Чувствую, что сейчас заплачу, но сдерживаюсь сколько могу, пока не убеждаюсь, что Эвелин заснула. Тогда даю себе волю, и горячие слёзы текут по щекам. Прикрываю рот рукой, чтобы заглушить рыдания. Мама обещала, что здесь всё будет иначе, чем я ожидаю. Обещала, что здесь будет лучше, чем там, откуда я ушла.

А вместо этого — кошмар. И я не могу проснуться: уже поздно.