Я плачу, пока внутри ничего не остаётся. И даже тогда, как бы я ни устала, удаётся лишь беспокойно задремать, всё время оставаясь на грани пробуждения. Неужели такой будет вся моя оставшаяся жизнь? — думаю я, когда приближается утро, и в этом вопросе слышится отчаяние.

Но перед самым рассветом ко мне подходит Эвелин: ботинки уже зашнурованы, волосы заплетены.

— Знаешь, сейчас ещё можешь вернуться, и никто ничего не заметит, — говорит она.

Заманчиво. Так заманчиво, что «да» уже вертится у меня на языке. Спина болит, меня охватывает ужас. Думаю о своей кровати в общежитии Отречения, мягкой и чистой, о пресном, но привычном завтраке, который ждёт меня в столовой.

Но потом думаю о тугом узле решимости, который завязала внутри себя вчера, когда решила уйти. О записке маме. Мне нужны ответы.

В манифесте Искренности сказано: «Правда, как дикий зверь, слишком сильна, чтобы оставаться в клетке». Может, во мне больше от Искренности, чем я думала.

— Нет, — говорю я.

Эвелин пожимает плечами.

— Ну ладно. Через пять минут будь готова. Нам нужно попасть туда до рассвета.

Не знаю, где это «туда», но, убрав волосы назад и надев обувь, отправляюсь с ней пешком. Света хватает только на то, чтобы видеть прямо перед собой; всё остальное скрыто в тенях. Мы приближаемся к сектору Бесстрашия, который лежит к югу и западу от центра города, возле стены. Но пока ещё не дошли.

— Как ты уже заметила, в этом городе есть два вида бесфракционников, — говорит Эвелин. — Одни селятся в заброшенных зданиях в отведённом им секторе, а иногда и за его пределами. Стоят в очереди за водой у краника возле штаб-квартиры Отречения, ходят в центр пожертвований за банками яблочного пюре, суповыми консервами и белковым порошком, а всё остальное время варятся в мыслях о том, что потеряли или чего у них никогда и не было.

Это ещё один пустующий район: большинство окон заколочено, улицы пришли в упадок. Но в отличие от участка территории бесфракционников возле Отречения, здесь здания огромные, словно великаны из камня, стекла и стали, заслоняющие свет восходящего солнца.

— Но есть и другие, — продолжает она. — Шесть лет назад несколько человек из нас решили, что жить так необязательно. Мы объединились и начали строить что-то получше, прямо под носом у пяти фракций.

Эвелин останавливает меня и указывает через дорогу на приземистое здание из красно-коричневого кирпича, пониже соседних. Поначалу мне кажется, что смотреть особо не на что. Всего лишь обветшалый каменный фасад, окна нижнего этажа закрыты фанерой. Но она смотрит на него со странной улыбкой.

— Это, — говорит она, — Гнездовье.

* * *

— У нас в городе три убежища: Гнездовье, Музей и Оранжерея.

Эвелин снимает с одного из окон незакреплённый квадрат фанеры и пролезает в освободившуюся раму. Я следую за ней, и она возвращает фанеру на место.

— Можешь жить в любом из них. Но новые бродяги сначала попадают сюда, пока не определятся с ремеслом.

Я стою в старой пыльной комнате, совершенно пустой. Стены трескаются, хотя пол кое-где, похоже, починили, положив новые доски.

— Ремеслом? — спрашиваю я.

— Да, ремеслом. Твоей работой. Пользу приносить всё-таки придётся, Трис.

Она выводит меня из пыльной комнаты, ведёт по коридору и за угол.

К чему-то совершенно другому.

В центре здания — атриум. Потолок весь состоит из крошечных стёкол, собранных в восьмиугольники с белыми рамами. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы тёплый свет разливался во все стороны. Он блестит на золотом филигранном узоре, нарисованном на стенах. Величественная мраморная лестница растекается по полу, словно воск, льющийся со свечи.

Повсюду затейливые детали: геометрические ромашки в металлическом ограждении, опоясывающем второй этаж; белые листья лепнины, обрамляющие потолок; шарообразные светильники на тонких цепочках по всему залу.

Здесь красиво.

И ничто не выглядит ни обветшалым, ни сломанным, ни разваливающимся, ни заброшенным.

Она поворачивается ко мне и приподнимает бровь.

— Прости за спектакль с холодным супом и жёсткой скамьёй. Мне нужно было убедиться, что ты настроена серьёзно, — говорит она.

Внезапно хочется закричать. Она устроила мне эту адскую ночь ради проверки?

— К тому же… — Она пожимает плечами. — Если ты не можешь вытерпеть такое, в этой жизни найдётся немало другого, с чем ты не справишься.

Я не считаю себя склонной к насилию, но в эту минуту мне хочется ударить её кулаком.