Моё сердце застревает в горле. Я напряжённо киваю.

— Она вернётся утром.

— Би останется, — повторяет она.

— Ей нужно спать в своей кровати.

Беверли спит в моей кровати?

Я даже не знаю, с чего начать.

Ава прижимается ближе к Тому — я не могу представить, что деревянная птица удобна, но я не спорю — и я начинаю петь. Это тихое пение, пока я убираю чёлку с её лица. К тому времени, как я перехожу на гудение, она уже тихо похрапывает с открытым ртом. Мне почти хочется продолжать петь, чтобы остаться в этой комнате. Покинуть её — значит вернуться туда, к Беверли.

Наедине.

Наедине с нашими задерживающимися взглядами.

К женщине, которая, как я знаю, влечется ко мне, но не говорит об этом. К которой я в свою очередь безумно влекусь.

Я узнаю эту тоску в глубоких вдохах Беверли и в том, как её губы приоткрываются при виде меня. Она всегда громко демонстрировала свои эмоции. Но то, что она лишается дара речи, не означает, что я ей нравлюсь. Она может испытывать ко мне влечение, но не хотеть меня. Не так, как я хочу её. Она шьёт кукол, а я посвящаю ей песни. Она смеётся, а я ищу предлоги, чтобы держать её за руку. Она смотрит; я тоскую.

Я наконец встаю и иду обратно в главную комнату. Я нахожу Беверли сидящей на банкетке пианино. Мои тесные блокноты почти падают с нотного пюпитра. Клочки бумаги и стикеры торчат из их боков. Мой почерк едва разборчив. Но Беверли напевает, читая открытый блокнот.

Она милая, когда одна. Она бормочет мысли вслух, иногда голосами, очень похожими на голос Берни или какого-то другого знакомого персонажа, которого я не могу определить. Она будто живёт в своём воображении. Хотел бы я забраться туда вместе с ней.

Я прислоняюсь к стене, скрестив руки, и наблюдаю. И с каждым перевёрнутым листом моя грудь сжимается.

Я знаю, что в этом блокноте. Да, там есть песни для «Птиц на районе» о том, как говорить «пожалуйста» и «спасибо», но есть и другие песни. «Пожалуйста, люби меня». «Спасибо, что заставил меня смеяться». Наброски о горном ветре, сиропе и грейпфруте. О запахе её волос. Её губ. Её улыбки.

Она наклоняется ближе, анализируя мои слова.

Я сглатываю, когда моя челюсть дёргается от тревоги.

— Видишь что-то интересное? — спрашиваю я.

Беверли вздрагивает и кладёт пальцы на спинку маленькой подушки из кожзама.

— О. Да. Твои оригинальные песни, — говорит она. — Они красивые. — Её щёки краснеют. — Ты пишешь много красивых слов об Аве.

Я делаю неровный вдох и прикусываю щёку языком.

В какую игру мы играем?

Мы ходим вокруг неизбежного.

Я выдыхаю.

— Эти не… — Я крепче скрещиваю руки на груди, делаю последний вдох и цокаю языком. — Да. Э-э, Беверли?

— Мм?

— Они о тебе. Песни. Они о тебе.

Я не знаю, почему сказал это дважды.

Беверли замирает. Та струна в моей груди снова натянута. Диссонирующий звук, поднимающийся к горлу и голове, которая теперь плывёт — нет, тонет.

— Что? — говорит она на выдохе.

— Многие из них, — отвечаю я, осторожно шагая вперёд.

Её колено начинает подпрыгивать под пианино.

— Сколько это «многие»? — спрашивает она.

Я продолжаю идти, пока не оказываюсь рядом с ней. Как испуганное животное, она быстро встаёт, и её грудь сталкивается с моей. Она вдыхает и выскальзывает из того места, где застряла между мной и банкеткой. Она отходит в центр комнаты.

— Но мы же друзья, — говорит она.

Друзья.

Я склоняю голову набок — жалостливый взгляд, который я не могу остановить, — когда она шепчет:

— Разве нет?

Медленно, с сведёнными к переносице бровями, я качаю головой, давая безмолвный, но очень определённый ответ «Нет».

— Я думаю, я чувствую что-то немного иное, — говорю я.

Мои губы в прямой линии, медленно опускающейся в уголках. Моё сердце колотится.

— Ты мне нравишься, — объявляю я. Произносить это вслух впервые — всё равно что выдох облегчения. Фраза, которую стоит повторить много раз. — Ты мне нравишься.

Она моргает.

— Я знаю. — Это вырывается шёпотом, будто секрет, хранимый только между нами. Может, даже ложь.

— Ты мне нравишься. — Это чувствуется ещё лучше в третий раз.

— Но ты бы не пошёл на это.

Я издаю смешок, что-то пузырящееся из горла, также ищущее облегчения.

— Не знаю, заметила ли ты, но я иду на это прямо сейчас.

Она качает головой.

Я вздыхаю.

— Тогда вопрос в том… чего хочешь ты, Би?

Я не двигаюсь, но моя грудь начинает вздыматься и опускаться. У меня перехватывает дыхание просто от того, что я стою здесь.

Её губы приоткрываются, будто закрыть их — значит задушить её собственное дыхание, которое вырывается в неуверенных выдохах.

И затем до меня доходит, что я, возможно, переоценил нас. Это я преследовал её. Но хотела ли она того же? Может, я просто очередной Бо. Музыкант с большим самомнением, думающий, что может заполучить кого угодно.