Мы обе ждём загрузки. Я задерживаю дыхание. Я боюсь, что если выдохну, это будет жалкий всхлип, а бабуле не нужно знать, что мысленно я предпочла бы смотреть «Jeopardy!» с Финчем, чем терпеть эту пытку. Но когда первая нота пианино разносится по комнате, я опускаюсь на пол. Голос Гриффина следует за ней, и каждое волокно моего существа, каждый нерв в моей душе вспыхивает на месте.

Я беру свои слова обратно. «Jeopardy!» ничто по сравнению с этим.

В течение следующих десяти минут мы с бабулей впитываем первые две песни с последнего альбома Гриффина Харви. Первая песня, «Твоя правая рука», — это радиосингл, который меня преследовал, и теперь, когда я слушаю его, я жалею, что не сделала этого раньше. Там есть изящные смены тональности и напевные гармонии, которые завораживают меня настолько, что мне приходится закрыть глаза, чтобы испытать их полностью. Я представляю его у того деревянного пианино в старой квартире бабули. Скрип банкетки из кожзама. То, как его бедро касалось моего.

Вторая песня, «Райская птица», — на гитаре. Она похожа на то, что я слышала в его записях: классическое звучание, за которое его знают, с дополнениями от других участников группы. Гармонии По. Шипящий хай-хэт Дома. Бас Ройса.

— Мне понравилась эта, — говорит бабуля, когда она затихает.

Я не отвечаю, потому что не могу выбрать, какая мне понравилась больше. Мне следовало слушать музыку Гриффина раньше этого года. Роб был прав: его стиль — прямо по мне. Может, если бы я была фанаткой, мы бы не оказались в том хаосе, в котором оказались. Он точно не последовал бы за мной в мой родной город. Но, возможно… ну, возможно, всё закончилось бы точно так же.

Я всё ещё на полу своей спальни, слушаю альбом, как и любой другой фанат.

Я всё ещё думаю о человеке по ту сторону музыки, как и любой другой фанат.

Я всё ещё безнадёжно влюблена в Гриффина Харви, как и любой другой фанат.

Мы с бабулей сидим в тишине, ожидая следующей песни. Наступает пауза, и на секунду я задаюсь вопросом, не нужно ли мне увеличить громкость. Я слышу неясный звук царапанья. А затем смех. Хихиканье. Это Ава.

Я улыбаюсь про себя, но следующее, что я слышу, заставляет меня замереть. Я ахаю, чуть не задыхаясь.

Застенчивый, едва слышный голос — мой голос — бормочет: «Ты ведёшь себя нелепо», — сопровождаемый смехом.

Мой смех.

Гитара берёт один аккорд, а затем низкий голос Гриффина отвечает: «Если это заставляет тебя улыбаться, я сделаю это снова».

Я помню этот день. Я помню эту сессию. Я помню, как погружалась глубже в подушку дивана. Моё тело горело, и я не могла перестать улыбаться.

Когда я смотрю на бабулю, она смотрит на меня.

Он включил наши записанные сессии.

Фрагменты продолжаются на протяжении всего альбома. После каждых нескольких песен есть десяти- или двадцатисекундный перерыв, высвечивающий нашу маленькую жизнь в Элк-Гроув. Наши мозговые штурмы для «Птиц на районе». Мой смех. Его усмешки. Хихиканье Авы.

— Что думаешь, Би? — спрашивает Гриффин. Его голос хриплый в той уставшей манере, которая была у него всегда после долгого дня записи.

Я слышу, как я издаю мягкий вздох, сопровождаемый дразнящим: «Думаю, там нужно больше пианино, ДжиПи».

Следующее — последняя песня на альбоме — финал, который, согласно задней обложке CD, называется «Любовь ощущалась именно так». Это просто Гриффин и пианино. Нежный. Деликатный. Низкий, напряжённый, воркующий певческий голос, почти шёпот.

«Были перья в её ладонях и в её волосах,

как мягчайшее прикосновение к моей коже.

Легчайшее прикосновение к моему сердцу.

Любовь ощущалась невесомой.

Любовь ощущалась пушистой.

Пришитой к моей душе её иглой и ниткой.

Глубоко. Отчаянно. Безнадёжно.

Любовь ощущалась именно так».

Это любовное письмо. Это любовное письмо мне.

Песня затихает, и мы с бабулей сидим в резонирующей тишине.

Я не могу придумать, что сказать. У него всегда были слова, не так ли? И теперь он украл их у меня. Я делаю дрожащий вдох. Мои глаза щиплет, но я проглатываю эмоции.

Гриффин любит меня.

— Беверли? — спрашивает бабуля.

— Что?

— Ну, скажи что-нибудь, дорогая.

Гриффин любит меня.

Гриффину тоже было плохо.

Я закрываю глаза и качаю головой.

— Я имею в виду… что на это сказать? Я… — Я прочищаю горло, и затем моё тело становится таким, таким горячим. Я не могу понять, нервы это или жжение за глазами, но я ловлю себя на том, что выдавливаю: — О чём он думал? Он… он не может просто… написать песню для меня.

— Не может?

— Нет! Это несправедливо! — Я встаю, скрещивая руки на груди. — Он написал мне чёртову любовную балладу! Что мне делать?

Я не могу разобраться в чувствах, которые сейчас нахлынули на меня волнами обожания, гнева, растерянности, радости и любви, любви, любви.

Я чувствую себя безумной.

Я чувствую себя счастливой.