Трое руководителей пристально смотрят на него, и контраст между Гриффином Харви и руководителями почти заставляет меня смеяться. Они такие аккуратные, а Гриффин — сплошной беспорядок. Дикие волосы, незавязанные ботинки и мятую чёрную рубашку с двумя массивными татуированными руками, торчащими из плотных рукавов, облегающих бицепсы. У него фиолетовые круги под глазами, будто он не спал несколько дней. Он пахнет своей обычной идеальной кожей, но с примесью пота.

Он бежал сюда?

Гриффин прочищает горло.

— Я здесь только для того, чтобы помочь, если понадобится.

Женщина постукивает по портфолио.

— И вы понадобитесь, потому что…?

— Он написал музыку, — выпаливаю я.

— И я готов исполнить наши песни, — говорит Гриффин.

Наши.

Я смотрю на него в тот же момент, когда его глаза поворачиваются ко мне, и о, его улыбка. Та неуловимая улыбка. Нервы пронзают позвоночник до ступней и пальцев ног. Его улыбка слишком сильна. Её недостаточно. Я хочу больше его.

Руководители перешёптываются, листая буклеты, будто ища это новое дополнение в повестке.

Я наклоняюсь ближе к Гриффину.

— Как ты…

— Я не знал, что это так рано, — бормочет он. — Мне пришлось спешить. Мне так жаль.

— Но зачем…? Тебе не нужно было.

— Да, нужно. Мы никогда не записали твою музыку.

Уголки его губ приподнимаются выше, образуя маленькие морщинки у карих глаз, и через секунду я снова тону в них. Идеальный лесной цвет, который пленил меня, когда он смеялся за ужином. Когда он сажал Аву на бедро. Те же карие глаза, которые смотрели на меня снизу вверх, когда мы были в постели. Когда он сказал, что он мой, на выдохе.

С другой стороны Финч бормочет: — Рад видеть тебя, Гриффин.

— Рад быть здесь, — говорит он. — Готов, когда вы двое готовы. — Затем он наклоняется ближе и шепчет: — Ты справишься, хорошо?

— Хорошо, — выдыхаю я.

Я тебе верю.

Внезапно все нервы, дрожавшие внутри Берни Бёрда, оседают в моей груди, испаряясь, тая под взглядом Гриффина.

Кто-то прочищает горло на противоположной стороне стола.

— Ну что ж. Может, расскажете нам немного о «Птицах на районе», мисс Ларк?

Я моргаю, возвращаясь в реальность, проглатываю нервы и улыбаюсь.

Затем я говорю. И в течение следующего часа я представляю каждую идею, которую записала за последние два месяца. Я погружаюсь в исследования в области образования, этапы развития детей и всех персонажей — возвращающихся и новых, — которые будут представлять потребности каждого ребёнка. Я позволяю Берни представить часть презентации, что мгновенно вызывает у них улыбки. Финч — идеальная правая рука, жестикулируя в такт моим интонациям. Он будто читает мои мысли, прежде чем я закончу планировать движение.

И затем есть Гриффин.

Он играет нашу песню про Е, и она смешнее, чем когда-либо. Берни Бёрд вступает со словами, которые абсолютно не начинаются на Е, но звучат достаточно близко, и это абсолютно, восхитительно, идеально бесшовно. Гриффин драматически перестаёт играть, когда Берни становится настойчивым, и начинает снова, когда тот становится добрее. Это то, что мы написали раньше, но также и импровизация, которая даётся Гриффину так легко. Берни и Гриффин — дуэт, который кажется созданным друг для друга.

И внезапно это чувствуется уже не как Берни и Гриффин, а как мы.

Мы разговариваем.

Мы играем.

Мы смеёмся.

И комната путешествует в наше воображение вместе с нами.

Комната снова чувствуется как зима и одеяла. Как семейные ужины, клубничные торты Грега, смех Авы и облачка холодного воздуха. Это чувствуется как я в слишком шикарном платье и он в бледно-голубом костюме. Это смех и подколы, и его напевный голос, поющий красивые ноты, слишком профессиональные для нашего дурацкого шоу. Но это идеально. Всё это идеально.

К тому времени, как мы заканчиваем, все на противоположной стороне стола смеются так сильно, что вытирают слёзы с глаз. Ладонь Гриффина ложится на корпус гитары с той ноткой удовлетворения на лице. Тип, где белые зубы видны на половину рта, и радость человека, который тайно это любит.

Я люблю, что он это любит.

Я люблю каждую частицу Гриффина, которую он не показывает другим — Гриффина за закрытыми дверями, который теперь гладит внешнюю сторону левой руки Берни — моей левой руки — своим мизинцем. У меня нет ловкости, чтобы погладить в ответ. У Берни всего три пальца, в конце концов. Но я смотрю на Гриффина, и его глаза впиваются в мои, и комната кажется такой тихой, будто здесь только мы. Только мы в квартире снова. Только мы, обнимающиеся на раскладном диване в гостиной.

Я вздрагиваю, когда все трое руководителей встают в унисон, как три головы Цербера. Финч убирает руку из Берни, и мы трое — Финч, Гриффин и я — тоже встаём.

Пожимаются руки, обмениваются любезностями о дне, погоде или текущих программах «Коннекшн». Это светская беседа, которая кажется такой далёкой, потому что я слишком занята тем, что парю в облаках, купаясь в солнечном свете.

Мы сделали это.

И это было идеально.

Руководительница пожимает руку Финча.

— Рада снова вас видеть.

— Взаимно.

Я аккуратно кладу Берни на сгиб руки. Я смотрю на Гриффина. Он уже смотрит на меня в ответ.

Мы сделали это.

Мы.

— О, как там пенсия? — спрашивает кто-то.