— Я не знаю, кто мы, — запинаюсь я. — И даже если бы я знала… — Но меня прерывает шум позади меня. Мама и папа снова на крыльце, теперь почти споря с бабулей о деталях рейса. Судя по тому, как её взгляд снова обращается к нам, что-то подсказывает мне, что этот разговор был спланирован заранее.

Я тяжело выдыхаю и скрещиваю руки.

— Грег, бабуля тебя подослала? Я в порядке.

— Если бы ты и знала…? — говорит он.

— Что?

— Ты сказала: «Даже если бы я знала…»

— Это неважно! — Я вскидываю руки в воздух. — Мы заняты. Он уезжает в тур. Он покидает страну. — Боже, он будет так далеко. — Это было бы слишком сложно. Слишком рискованно. Я уже достаточно рисковала с известными музыкантами раньше.

Грег замолкает и моргает.

— Но Гриффин не Бо. Ты знаешь это.

Я знаю, но наши сложные отношения гораздо легче переживать, когда я могу вписать их в эту безопасную коробку.

Никаких музыкантов.

Никаких знаменитостей.

Легко.

Я очень хорошо умею притворяться. Я могу оставаться под объективом камеры с Берни Бёрдом и не думать ни о чём, кроме выступления.

Грег закусывает внутреннюю щёку, затем выдыхает. В этот момент он выглядит на свой возраст. У дяди Грега всегда есть седые пряди на висках и в бороде, но сейчас углубляются морщины у его глаз. Это напряжённые складки, которые я видела только ближе к его разводу. Этот взгляд изнеможения похож на далёкое воспоминание. Это период времени, о котором мы не говорим.

Я вздыхаю.

— Это сложно. Как когда хочешь съесть последний банан, но он перезрелый, и ты думаешь: «Сделать банановый хлеб?» Но ты не знаешь как, так что потом: «Ну, я трачу хороший банан?» — говорю я, отчаянно желая вернуть его улыбку. — Зачем идти на ненужный риск ради того, что, как я знаю, не сработает?

Его глаза поворачиваются ко мне.

— Серьёзно?

— Я имею в виду, скажи, что ты никогда не думал так.

Грег качает головой, катает камешек под ботинком.

— Знаешь что? Я бы рискнул всем снова. Чтобы снова потенциально попробовать банановый хлеб, я бы рискнул. — Он смотрит на меня. — Мой брак с твоей тётей Энди был тяжёлым. Взять её обратно после того, как она всё испортила, было риском. И ничего не вышло. Банановый хлеб, честно, был отвратительным. — Я смеюсь, и он пожимает плечами. — Но то, что ничего не вышло, не значит, что я жалею, что сделал это. Я бы рискнул снова и снова, потому что если бы это сработало, я бы любил её каждую секунду, пока она позволяла. Иногда риск не окупается, но не будь тем, кто сам себя списывает со счетов. — Затем он снова вздыхает и говорит: — Я собираюсь пригласить Дейзи на свидание, знаешь.

Я моргаю на него.

— Это здорово.

— Может, она откажет. Но кто знает? И это риск. И я буду продолжать рисковать, потому что жизнь ничего не стоит без риска. Я хочу продолжать печь банановый хлеб. А ты?

— Я иду на риск, — говорю я. — Я делаю это шоу.

— Это только половина риска. А любовь?

— Грег, ты сентиментальный.

— Я серьёзно, Бев.

Я качаю головой.

— Я не… тьфу. Вот. Лучший ответ, который у меня есть. Тьфу.

Потому что «тьфу» — единственное слово, которым можно описать, как сильно я скучаю по Гриффину. Я скучаю по этому мужчине с его грубой бородой и дикими волосами. Я скучаю по его смеху. Я скучаю по тому, как он держит свою дочь, будто без неё мир рухнет. Я люблю тот драгоценный поцелуй, который он дарит ей на лоб, прямо под чёлкой. Я люблю, как он может посмотреть на меня тем взглядом — с одной приподнятой бровью, будто знает, о чём я думаю, ещё до меня.

Мы с Гриффином Харви…

Мы…

Тьфу.

Стук ботинок по гравию заставляет меня поднять голову к дорожке.

Бабуля смотрит между нами.

— Ну, как у вас дела?

Грег смотрит на неё. Губы бабули опускаются.

— О, — говорит она.

— Вы двое, — я указываю пальцем между ними, — займитесь своими делами. Я собираюсь осуществить свою мечту, хорошо? Это план. А теперь обнимите меня, пока я вас не задушила.

Я раскрываю объятия, но бабуля склоняет голову набок.

— Тебе позволено иметь больше одной мечты, — говорит она. — Позволь себе больше одного счастливого конца, Бевви.

Мои руки падают по бокам.

— У меня может быть шоу. Чёрт, он уезжает в тур. Я имею в виду, ты проходила через это. Вы с дедушкой проводили так много времени врозь, пока он работал. Ты не жалеешь об этом?

— Нет, — говорит бабуля. Она не пропускает ни секунды. — Ни капли. Твоего дедушку стоило любить каждый день, даже в те дни, которые мы пропускали.

Это больно.

Каждый слог.

Я не знаю, что сказать.

Я снова выдавливаю слабую улыбку, потому что не уверена, что сейчас способна на более яркую. И без ответа я притягиваю бабулю в объятия.

Мамочка и папа подходят, и мы все прощаемся без единого слова о Гриффине, Аве или его туре. И в конце концов я обхожу машину, открываю пассажирскую дверь и закрываю её за собой. В тишине пустой машины я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю.

Чёрт.