Мне нужно заботиться об этой девочке. Теперь она на виду у публики. Этот медийный поезд мчится по рельсам без конца. Она должна быть со мной и хорошо проводить время — а не беспокоиться о мире. Это моя ноша. И создание надёжной музыки — это то, что поможет нам пройти через это. Гастроли с ней, попытки каждый день заставлять её смеяться — вот что будет поддерживать нас.

— Я возвращаюсь к чему-то нормальному, — говорю я. — К обычному.

— К обычному, — эхом повторяет Дом.

Я рычу в знак согласия. Но обычное, признаться, теперь кажется чем-то другим. Обычное — это пальто и снег. Одеяла и мультфильмы. Слишком много кофе и бесконечные блинчики. Я пытался приготовить их для нас, но они не такие вкусные, как у Ларков. Даже По не может освоить рецепт. Ава стала разборчивой. Она морщит нос и отодвигает тарелку, будто она какой-то знаток блинчиков.

— Обычное, — повторяю я. — Музыка. Запись. Гастроли. Вот и всё.

Он устраивается в кресле и пожимает плечами.

— Ну, у тебя не получится. Не теперь. Не после того, как люди узнали об Аве.

— Да, — говорю я на выдохе. — Я знаю. — Я откладываю гитару в сторону, встаю и начинаю расхаживать неизвестно куда.

— Она в центре внимания, и теперь всегда будет, — говорю я. — Я возьму её в туры, и, надеюсь, это достаточно нормально. Надеюсь, она вырастет с некоторым подобием того, чего Робин хотела для неё, но… Боже, кто знает?

— Ну, Ава, кажется, со всем справляется, — говорит Дом.

— Робин не хотела, чтобы Ава жила так, — признаюсь я.

— Она живёт так. И так будет теперь.

Робин хотела одного. Одного.

Я проглатываю напряжение в челюсти.

— Иногда я задаюсь вопросом, получится ли у меня когда-нибудь быть хорошим отцом.

— Не получится.

Я резко поворачиваюсь к нему, но Дом улыбается.

— Это нелегко, — говорит он. — Никогда не будет именно так, как ты представляешь. Мы обещали, что не будем спортивной семьёй, но моя дочь захотела софтбол, так что теперь весной наш дом пахнет влажными носками. Она всё ещё учится стирать своё бельё — тоже то, что мы сказали, она будет делать сама, — но мы делаем это за неё, потому что она занята. Моя младшая ложится слишком поздно, хотя мы установили время отхода ко сну, и не дай бог заговорить об этих экранах.

Это, наверное, самый длинный монолог Дома о своей семье, который я когда-либо слышал. Это заставляет уголок моего рта подёргиваться.

— Тебе стоит говорить о них больше, Дом.

— Ты её отец, — продолжает он. — Ты не идеален. Ты никогда не будешь идеальным. Но ты выбираешь, что будет сейчас и как ты реагируешь на дерьмо, которое случится дальше. Ты выбираешь жизнь, которая подходит вам обоим. Мне нравилась Робин. Она была хорошей женщиной и хорошей матерью. Но ты не можешь жить своей жизнью, надеясь воспитать ребёнка так, как она бы хотела, потому что ты не она. Так жизнь не работает. Будь честен с собой: неужели скрывать Аву когда-нибудь сработало бы в долгосрочной перспективе?

Эта тревога скручивает моё нутро сильнее, чем когда я смотрю через край смотровой площадки Элк-Гроув.

Он прав.

Я ненавижу, что он прав.

Мы должны были перейти этот мост в какой-то момент, даже если бы Робин была здесь. Мы не могли прятать Аву вечно.

Я поднимаю взгляд к стеклянному окну, глядя, как она хихикает с По, пока он беззвучно напевает ей песню. Ройс отбивает ногой ритм в такт. Хотя я не слышу их с этой стороны стекла, я вижу, как смех взрывается из неё.

Может, это и есть счастье, которое ей нужно.

Открытая жизнь с отцом. Не взаперти в доме. Я не могу вечно прятать её, и даже если бы мог, подумала бы она, что она позорный секрет? Ава — что угодно, только не позор.

Я смотрю на свой блокнот на полу.

Тексты. Ноты, предназначенные для пианино.

Мне не стыдно ни за что.

Я подхожу к пианино, проводя языком по зубам. Я нажимаю клавишу. Она звонкая и чистая, как я представлял, когда писал её. Я снова нажимаю клавишу, затем добавляю другую. Я опускаю обе руки с дёргающимися пальцами, которые находят свои ноты, как мышечная память. Всё течёт легко, как и должно.

Интерком оживает с шумом, и я слышу голос Джимми:

— Что, э-э, ты делаешь, Грифф?

Я бросаю взгляд на окно. Лицо Джимми непроницаемо. Но за ним у По и Ройса любопытные лица. Не разочарованные. Заинтересованные.

Я снова нажимаю клавиши. Следующие ноты звучат правильно. Аккорды отражают магию текстов. Магию Беверли Ларк.

Интерком трещит.

— Мне это нравится, чувак, — говорит По.

— Это хорошо, — говорит Дом позади меня.

Я отдёргиваю руки.

— Это не то, чем я известен, — бормочу я.

Дом фыркает.

— Кому какое дело? Мы просто хотим играть хорошую музыку, разве нет?

— Это не я.

— Это ты. Перестань жить прошлым. Пришло время двигаться дальше.

Раздаётся стук в стекло студийной кабины. Я поворачиваюсь на банкетке пианино и вижу Аву, которая подаётся вперёд в руках По. Я не слышу её, но отчётливо вижу, как её губы произносят слова: «Папа, играй!»