Прошло две недели с тех пор, как я завершала презентацию. Я больше не знаю, где заканчивается сон и начинается работа. Каждая комната, в которую я вхожу, превращается в торнадо из бумаг и устных мозговых штурмов, подстёгнутых моими судорожно печатающими пальцами. Роб говорит, что я выгляжу как играющий на органе Призрак Оперы, с тем как я вдалбливаю по клавиатуре. Может, я и есть призрак, преследующий себя по ночам.

У меня есть все исследования, сценарии и тексты песен. Мы с Гриффином так и не записали песни полностью, но это нормально. Он сделал более чем достаточно, и я не буду просить его о большем.

Наши сообщения проходят мимо друг друга, как корабли в ночи. Он сейчас записывает свой альбом, и студийные дни такие же долгие, как мои дни подготовки. Честно, мысль о нашей сложной ситуации слишком легко сводит мне живот, и иногда мне кажется, что меня вырвет или я упаду в обморок. Может, и то, и другое.

— Ты позвонишь? — спрашивает мама, удерживая меня за плечи.

— Я не уезжаю навсегда, — говорю я. — Я вернусь.

— Не если ты получишь шоу.

Я смеюсь.

— Я всё равно вернусь. Мне нужно забрать остальные вещи.

— Будь осторожна.

— Я скажу пилоту, что мама так сказала.

Бабуля стоит в углу гостиной в своём толстом вязаном свитере, рядом с дядей Грегом, который роется в карманах своих карго в поисках ключей.

— Насколько там тепло в Калифорнии? — спрашивает бабуля, поправляя свитер.

— Теплее, чем здесь.

— Тогда упакуй и меня заодно.

— Ты поместишься, только если снимешь свитер, — говорю я.

— Я оставлю его. Может, в следующий раз.

Я представляю бабулю, свернувшуюся в моём чемодане, ухмыляющуюся мне, когда я расстегну его в Лос-Анджелесе. Часть меня желает, чтобы это было возможно.

Дело не в том, что я боюсь Калифорнии, но в этот раз поездка чувствовалась иначе. Я хочу свою семью. Я хочу, чтобы на фоне играли видеоигры моего брата, и чтобы я ела клубничные торты Грега. Я буду скучать по скрипу паркета и утреннему холоду. Раньше я ненавидела зиму. Но с Гриффином и Авой… было не так уж плохо. Были блинчики и кофе, и разговоры у камина под одеялами. Был запах снега в бороде Гриффина и звук пузырящегося смеха Авы.

Но эти месяцы были аномалией, и мне нужно это помнить. Даже если бы я осталась, это не чувствовалось бы тем же без Гриффина и Авы. Это не будет даже похоже, когда мы втроём вернёмся в Лос-Анджелес. Если наши задержавшиеся сообщения о чём-то говорят, у него работа, с которой нельзя договориться, и у меня тоже.

Вопрос, который слишком часто застревает в моём мозгу в последнее время, снова поднимает свою уродливую голову: «Как мы вообще могли бы заставить это работать?»

Грег хватает толстовку с дивана и просовывает голову через верх. Он появляется с растрёпанными волосами, которые он немедленно прячет под шапкой.

— Ладно, — говорит он, — если мы не уедем сейчас, попадём в пробку у аэропорта.

Мама и папа стоят в стороне с натянутыми улыбками. Обычно они везут меня, но им нужно работать. Почему это чувствуется как очередное поспешное прощание? Даже когда я обнимала Роба перед тем, как он сел в школьный автобус сегодня утром (и держала его, пока он не начал вырываться со смехом), времени казалось слишком мало.

— Передай Гриффину привет, — говорит мама.

Одно это имя посылает стрелу в мою грудь.

— Я скажу ему, что ты послала блинчики в духе, — говорю я.

— И отдай это Аве, хорошо?

Мама протягивает маленькую игрушечную машинку — ту самую красную с откидным верхом, с которой Ава играла каждый день. Я улыбаюсь про себя. Гриффин всегда говорил, что у его дочери дорогой вкус. Я катаю её по ладони, сдерживая сдавленный вздох.

Ава всё ещё чувствуется здесь и в то же время так далеко. Она в игрушках, спрятанных в щелях кухни, или в детском стульчике, который мама ещё не убрала обратно на чердак. Мы всё ещё часто видим её лицо — но не так, как нам хотелось бы. Ава есть на каждом размытом любительском фото на каждом сайте соцсетей, выглядящая скорее как неуловимый снежный человек, чем ребёнок. Мы просматриваем их за ужином всей семьёй, с разной степенью отвращения.

Ава заслуживает лучшего, чем это.

Мама поклялась найти виновного и запретить ему вход в кафе. Бабуля знает достаточно сплетен, чтобы быть смертоносной, и она грозится распространить их личные тайны, как лесной пожар. Затем Грег сказал что-то о специальных навыках, и мы все засмеялись, но часть меня думает, что он не шутит.

Любопытные машины за нашей подъездной дорожкой уехали неделю назад, когда поняли, что Гриффин вернулся в Лос-Анджелес, и мы не можем дать им новой информации или фотографий. С тех пор слишком тихо, тишина настолько громкая, что я клянусь, слышу в своих снах задерживающийся детский смех.

— Финч встретит тебя в аэропорту? — спрашивает бабуля.

— Если он успеет, — шучу я. — Он ездит медленно. Но я думаю, он выехал вчера утром, так что должен как раз успеть.

Бабуля улыбается.

— Хороший человек. Будь с ним добра.

— Я? Это о нём тебе стоит беспокоиться.

— Ой, пожалуйста. — Она отмахивается.