Но я расстаюсь с ними раньше времени. И не обманывайтесь: это моя вина. Потому что мне захотелось купить материалы для рукоделия вместо того, чтобы пойти на свидание с Гриффином, как нормальный человек. Потому что я всегда работаю, даже когда не хочу — даже когда я сижу здесь и собираюсь попрощаться с этим невероятным мужчиной.

— Это моя вина, — признаю я.

Гриффин качает головой, беря меня за подбородок указательным и большим пальцами.

— Не надо.

— Это так, — настаиваю я. — Я знала, что мы на людях. Мне следовало быть осторожнее, говоря об Аве.

— Мы были в обычном магазине за материалами, разговаривали как нормальные люди.

— Но ты не нормальный человек.

Его глаза расширяются. Я быстро качаю головой, будто пытаясь стряхнуть эту фразу, надеясь, что ветер облегчит смущение, нагревающее мои щёки.

— Ты знаешь, что я имела в виду, — говорю я. — Я должна была знать лучше.

— Ты не могла.

Я замолкаю. Моё тело напряжено — так напряжено, что мне больно даже стоять здесь.

— Ты права, — бормочет он. — Я не нормальный. Такова моя жизнь. — Он проводит пальцами вниз по моей челюсти и плечам, посылая дрожь по коже, даже сквозь толстое фиолетовое пальто. — Вещи просто… случаются. Вещи, которые я не хочу выставлять напоказ. Вещи о людях, о которых я забочусь. — Его челюсть дёргается. — Люди, которых я хочу оставить только для себя.

— Это несправедливо.

— Я знаю.

И мысль снова поражает меня: «Чёрт возьми, Бо». Всё отстойно, потому что он отстойный. Роб в отчаянии из-за брата, который у него когда-то был. Жизнь Авы станет достоянием общественности задолго до того, как она будет готова. А Гриффин снова в ловушке своей личной жизни. Без возможности смеяться с дочерью, есть в кафе или сбежать на скамейку у смотровой площадки.

Бьюсь об заклад, Бо где-то ухмыляется, наблюдая, как видео за видео появляются с теориями об Аве, её матери и жизни Гриффина. Я не знаю, как он узнал, но он был достаточно быстр, чтобы сделать заявление. Он сделал какой-то пост, который исчезнет через двадцать четыре часа, только чтобы быть заскриншоченным в бесконечность, что, конечно, произошло.

Но, боже, я не хочу думать о Бо сейчас.

Я устала думать о Бо, Бо, Бо.

Я хочу думать только о Гриффине.

— Я пришлю тебе блинчики по почте, — говорю я.

Он усмехается, но не отвечает на шутку. Может, рядом с самолётом мы уже прошли этап шуток.

— Увидимся через несколько недель, — говорит он. Он наклоняется вперёд, прижимаясь лбом к моему. — Тебе нужно помочь мне украсить дом, помнишь?

— Конечно, — отвечаю я, но это звучит пусто в груди.

Магия нашего времени в Элк-Гроув ускользает.

Гриффин скоро уезжает в тур. Я готовлю презентацию шоу. И, если мне повезёт, я получу финансирование, и тогда моя жизнь будет поглощена работой на каждый час, день, неделю и месяц. Если бы у Гриффина было хоть немного свободного времени, дом был бы уже украшен. У него есть жизнь, карьера, альбом для записи и тур.

Я знаю это, и он тоже.

— Дай мне знать, когда приземлишься, — говорю я.

— Увидимся скоро, — повторяет он. — Хорошо?

Но я ужасная лгунья, поэтому я целую его вместо ответа. Он напрягается, будто застигнутый врасплох; затем Гриффин сжимает мою челюсть, чтобы притянуть ближе, обхватывая затылок и удерживая меня на месте, будто наш поцелуй приземляет его на взлётную полосу. Я знаю, что это так для меня. Наш поцелуй похож на огонь, глубоко в животе, мерцающий и хранящий свет. Когда он отстраняется, он прижимается лбом к моему, и свеча меркнет.

Я выдавливаю улыбку. Он делает то же самое. Он не упрекает меня за то, что я не согласилась.

Я уже была здесь. Я была в аэропорту, целовала кого-то на прощание, когда он возвращался в Калифорнию, обратно в свою занятую жизнь без меня. Он не Бо. Гриффин хороший человек. Я верю ему, когда он говорит, что хочет меня видеть.

Он не Бо.

Но Гриффин всё ещё любит то, что делает, и я тоже.

Глава 35 …Трагически Гриффин

Я вернулся в Лос-Анджелес пару дней назад, и мой дом уже холоднее, чем я помню. Это не тот холод Элк-Гроув, с нежным снегом и лёгкими ветерками. Мой дом пуст. Ледяной. Вместо деревянных панелей стены серые. Нет фотографий в рамках или школьных наград. Он пахнет Pine-Sol от уборщицы — не свежевыстиранными одеялами или сиропом.

По смотрит в мои панорамные окна, скрестив руки. За воротами стоят машины, фотографы смотрят в объективы камер.

— Только посмотри на них, — цедит он.

— Или, может, не стоит? — спрашивает Ройс с дивана, нажимая кнопку на пульте, которая опускает жалюзи и автоматически включает лампы на журнальном столике.

Я вытягиваю ноги и бурчу:

— Спасибо, — но лампы — это не тёплый, приглушённый свет в гостиной Ларков или в комнате Беверли ночью.