Она дрессировала меня давать правильный ответ — единственный верный ответ, — когда кто-то просит нарушить правила.

— Это запрещено, — отчеканила я.

Но едва эти слова сорвались с моих губ, я поняла, что скорее отрублю себе руку, чем не попытаюсь спасти Амину. Мой первейший долг перед Долиной был долгом Аптекаря. Я не могла предать его, что бы ни гласил закон. Вырвавшись из хватки Сальваторы, я схватила свою сумку и принялась лихорадочно в ней копаться.

— Ты ищешь что-то, чтобы облегчить ее уход, да? — прорычала Сальватора. — Мерзкая, трусливая поборница правил! Ты можешь спасти ей жизнь, но не станешь этого делать!

Я почти не слушала ее. В моем наборе не было антибиотиков! У нас никогда не было больших запасов. Производство пенициллина Химиками требовало слишком много времени и ресурсов, поэтому мы берегли его для экстренных случаев. Случай Амины определенно подходил под это описание. Защелкнув замок чемоданчика, я вспомнила: Джонас как раз пошел к Химикам, чтобы пополнить наши запасы. Перехватить его по дороге или он уже вернулся домой?

Приняв решение, я выскочила наружу и действительно застала его на нашем крыльце.

— Антибиотики! — закричала я.

Выражение лица Джонаса за долю секунды сменилось от удивления и радости при виде меня до предельной собранности. В конце концов, он тоже был обучен аптекарскому делу. Он швырнул мне ампулу еще до того, как я подбежала. Поймав ее на лету, я развернулась на пятках и помчалась обратно к коттеджу Сапожников быстрее, чем когда-либо в жизни.

Но ворвавшись в дом, я поняла, что опоздала.

Сальватора рыдала, обняв безжизненное тело бабушки. Я слишком хорошо знала, как выглядит пустая человеческая оболочка, но на всякий случай проверила пульс. Женщина все еще горела от лихорадки, но этот жар уже начал рассеиваться.

Амина Броган была мертва.

Сальватора вскочила на ноги и с силой оттолкнула меня:

— Как ты смеешь прикасаться к ней! Ты убила ее!

— Сальватора! — прикрикнула Манола, ее мать, вбегая в коттедж. Хранитель Записей Дэвид следовал за ней по пятам — должно быть, именно ему она примеряла новую обувь. Манола оценила обстановку. Ее лицо окаменело, а затем исказилось от рыданий, когда взгляд упал на тело Амины.

— Что здесь произошло? — спросил Дэвид. Отец Саймона и Марины был тихим, проницательным человеком. Он смотрел на меня так, словно заранее знал, что я собиралась переступить закон.

— Моя бабушка заболела, а Роуз просто дала ей умереть! — в слезах закричала Сальватора.

Манола шагнула вперед и отвесила дочери звонкую пощечину. Хлест. Рот Сальваторы округлился от шока, а на щеке белым пятном проступил очертание материнской ладони.

Я подхватила свой чемоданчик и попятилась к двери, пытаясь скрыться от ненависти и чувства предательства, застывших в глазах Сальваторы. Не было никакого смысла говорить ей, что Амину невозможно было спасти, даже будь у меня антибиотики с самого начала. Сал бы меня не услышала.

Она потеряла бабушку и решила, что виновата в этом я.

Именно после того случая я начала втайне носить инсулин Ананси из Дома Ткачей, подсовывать нитроглицерин прабабушке Беате Гончару и контрабандой доставлять таблетки из ивовой коры седовласому Гефесту Водопроводчику, у которого были проблемы с сердцем и чьи скрюченные артритом руки кричали о целой жизни, отданной служению Долине. Только те, кому я помогала, знали о моих делах. Я не могла рискнуть и рассказать даже Джонасу, боясь, что в случае моей поимки его сочтут соучастником.

Сальватора все еще буравит меня взглядом. Что ж, ей я точно ничего не скажу.

— Роуз, — прерывает тишину Мерил. Ее голос — низкий и с легкой хрипотцой — идеально подходит для Артистов. — Что ты здесь делаешь?

Она делает шаг вперед, словно собирается пожать мне руку или обнять. Это высокая девушка с губами почти в тон коже и темно-каштановыми волосами под цвет глаз. Она со всеми ласкова и дружелюбна, даже со мной.

— Он привел меня сюда, — буднично отвечаю я, указывая на Альберта. Тот не отпирается, что я расцениваю как подтверждение. — А вы что здесь делаете?

Она виновато смотрит на свои мыски.

— Я обучаю их ближнему бою, — берет слово Гриффон.

Его голос звучит обыденно, будто он только что не признался в нарушении закона, столь же незыблемого, как и запрет на лечение стариков.

К своему удивлению, вместе с шоком я чувствую укол жгучей ревности. Я-то наивно полагала, что, если не считать школы или обеда на площади, все мы общаемся исключительно со своими собратьями по Дому, выполняя свои обязанности. Особенно после нападений животных, Векса и введения продовольственных карточек. Горько осознавать, что они собирались здесь без меня. Не то чтобы я ждала приглашения, но все же.