Мы идём через сад с яблонями и выбираем самый короткий путь к поляне, где раньше стоял лабиринт.

Некоторое время слышны только наши шаги, шелест травы под ногами и морские волны, разбивающиеся о скалы неподалёку.

По крайней мере, пока Гермес не разрывает тишину самой гермесовской фразой, какую только мог произнести:

— Это что, одно из тех насекомых со светящейся задницей?

Он указывает куда-то вперёд, и сначала я не понимаю куда, пока не замечаю слабый огонёк, лениво танцующий в воздухе.

Светлячок.

Мы все останавливаемся.

К этому моменту уже зашли в сад. Траву здесь не косили, и она достаёт мне до колен.

Когда кто-то пытается заговорить, Зевс его одёргивает.

А потом тихо произносит:

— Смотрите.

Я напрягаю зрение, и постепенно в темноте появляются другие светящиеся точки.

Их немного. Сезон светлячков почти закончился, но мягкий климат Греции и отсутствие светового загрязнения на острове позволяют увидеть их даже сейчас.

Они медленно парят в воздухе, но светятся живо и ярко, придавая ночи какое-то иное, почти волшебное настроение.

Звёзд немного, и кажется, будто светлячки пришли сюда помочь небу сиять чуть ярче.

Если честно, раньше я никогда не видела ни одного, хотя они всегда были среди животных, которые завораживали меня больше всего.

— О боже, знаете, что они мне напоминают? — восклицает Афина.

— Ночь светлячков в Йеле! — одновременно отвечают Хайдес и Гермес.

Традиция нашего старого университета.

Одним позднеосенним вечером Йель устраивал в саду центрального кампуса небольшую площадку, натягивая между деревьями гирлянды. Студенты могли повесить на них записку со своим желанием.

Я до сих пор помню своё.

Самый банальный рисунок полного стакана воды.

Я, конечно, понятия не имела, что это желание сбудется и что исполнит его именно тот странный помешанный на яблоках парень, от которого брат советовал мне держаться подальше.

В ту ночь Хайдес впервые меня поцеловал.

А дальше началась бесконечная череда катастроф: я оказалась здесь, на Олимпе, чтобы провести борцовский поединок с человеком, который позже станет моим парнем, а его отец захотел удочерить меня как шестого ребёнка.

— Должна признаться, мне не хватает времён Йеля, — вырывается у меня.

Вместо того чтобы назвать меня сумасшедшей, все начинают соглашаться.

Первой меня поддерживает Афина.

— Мне не хватает возможности наказывать отбросов, которые прикрывались деньгами богатеньких родителей и продолжали творить своё дерьмо по всему кампусу.

— Мне не хватает игр, — продолжает Арес.

Гера дружески толкает его плечом.

— Потому что все мы, кто больше, кто меньше, неисправимые игроманы.

— Кстати… — вмешивается Хайдес, обмениваясь каким-то заговорщическим взглядом с Теной, Гермесом и Аполлоном, смысла которого я не понимаю. — Сегодня утром мы кое-что обсуждали.

Гермес издаёт возбуждённый писк.

— Я скажу, я скажу, я скажу! Ну пожалуйста, я скажу! Можно я? Можно? Ладно, я скажу, даже если вы против. Говорю? Точно? Ладно!

Локи смотрит на него с влюблённой улыбкой.

А у Афины, кажется, совсем другое желание — придушить его.

— Игры Богов продолжаются! — орёт Герм, театрально вскидывая руки. — Каждую неделю, по пятницам, вместо этих ужасно скучных и банальных семейных ужинов мы будем собираться и играть. Всё будет как в Йеле: вытягиваем того, кто организует игры, а потом встречаемся в месте, которое он выберет и которое станет игровым полем. Это может быть наш дом, лес, пляж или даже Олимп.

Пока он продолжает объяснять идею, во мне снова просыпается знакомый зуд.

Там, в дальнем уголке мозга.

Как раз в том месте, откуда растёт моя одержимость победой.

— Игры должны быть… — Арес запинается, а потом поворачивает голову к Аполлону и широко раскрывает глаза. — …нормальными, да? Ничего такого, что подвергнет нас опасности, я надеюсь.

Аполлон обнимает его за плечи.

— Что такое, боишься меня, Аресик?

— Тебе легко говорить. Ты всё время воскресаешь.

— Да и вообще, если смотреть правде в глаза, вам нельзя устраивать совместный ужин каждую неделю. Слишком много летающих столовых приборов, которые могут вас убить, — замечает Хелл.

Лиам кивает.

— Жалко только еду. Если пообещаете, что будет ещё и стол с закусками, я с удовольствием поучаствую. Не играя. Просто посмотрю. И поем. Вот.

Пока все начинают увязать в деталях и спорить, оставлять ли пятницу, сохранять ли шахматные фигуры, придумывать новые игры или повторять старые из Йеля, я замечаю Лав.

Она стоит, скрестив руки на груди, и молча наблюдает.

На губах едва заметная улыбка, но головой она слегка покачивает.

— Мы вытащили вас из всего дерьма, устроенного вашими родителями, а вы всё равно сидите здесь и думаете, как бы ещё поиграть. Вы невероятные.