– С ней все не так, – сказал он неожиданно мягко. – Она – единственная, кто полезет за ним в самое пекло, не задумываясь. Она будет спорить с ним до хрипоты, а потом первой бросится прикрывать его спину. Она видит в нем не главу правящего дома, не оружие, не угрозу. Она видит его. И это… – он сделал паузу, подбирая слова, – это одновременно самая страшная и самая лучшая вещь, которая могла с ним случиться. Потому что теперь у него есть ради кого сгореть. И ради кого жить.

Он отхлебнул пива, но взгляд не отводил.

– Арчи всегда нес свое проклятие, свою силу, свою потерю в гордом одиночестве, даже если вокруг него были мы и еще десятки людей. Как крест. А ты просто вломилась в эту его одинокую башню, плюнула на все его «отойди» и «не лезь», и осталась там как часть фундамента. И он, этот идиот, этого боится больше, чем Синклита и всех тварей Безвременья вместе взятых. Потому что если тебя не станет… его мир рухнет по-настоящему.

– Пошел ты, Эдрис, я сейчас заплачу, – хлюпнув носом, пробубнила я, стукая его кулачком по плечу. Похоже, вторая бутылка, к которой я пристрастилась, была явно лишней.

– Фу, избавь меня от этого, – пробурчал Новар. – Я до сих пор не понимаю, как ты с ним возишься после всего. Но я благодарен за это. Как его друг и как человек, который видел его в самых разных состояниях.

– Один человек однажды решил добить меня и сказал: «Ты знала, с кем тебя связала судьба. Ты знала, что из себя может представлять этот человек, и если ты не принимаешь его с его ошибками, с его недостатками, которые он старается каждый день исправлять из-за тебя и для тебя, то ты не подходишь ему и никогда не будешь», – проговорила я слова, заученные в голове до дыр. Именно благодаря им, после всего, что произошло, я не смогла окончательно оттолкнуть Арчи.

Он меняется ради меня. Я это вижу или нет? Определенно вижу.

Эдрис слушал, не перебивая. Самодовольная ухмылка расползлась по его лицу.

– Мудрый человек и мудрые слова, – он усмехнулся. – Вот в чем разница между тобой и Хаффи, Прескотт.

– Не поняла. В чем?

– Хаф придумала себе образ, идеализировала его и полюбила. Сколько бы я ни старался показать ей свою гнилостную натуру, она отмахивается и никогда не хочет слышать, что я самый настоящий мудак, – произнес задумчиво Эдрис. Мне так и хотелось крикнуть «потому что она как раз-таки любит тебя, идиот!», но я молчала. – Она любит удобного, смешного, эффектного меня. Она боится узнать, что происходит здесь. Потому что ей это не понравится, ее это сломает, и она предпочитает держаться от этого в стороне и всегда обходить острые углы.

Он легонько ткнул себе пальцем в грудь, в область сердца.

– Ты не можешь говорить за нее, – я неопределенно пожала плечами, подозревая, что она боится копнуть глубже только по той причине, что ее чувства станут еще сильнее. – Может, она бы полюбила тебя еще больше, узнай она все твои тайны. Может, ты бы полюбил ее в ответ.

– Полюбил? – повторил он с таким леденящим презрением, что мне стало физически холодно. – Прескотт, ты слышала хоть слово из того, что я тебе только что сказал? Я не умею любить. Этот рефлекс угас. Атрофировался. То, что я могу дать Хаффи – это секс и совместное, удобное для каждого времяпрепровождение.

– Не все измеряется удобством и сексом, Эдрис.

– Но все всегда заканчивается именно этим.

– Ты злой и эгоистичный.

И сломленный.

– Что есть, того не отнять, – хмыкнул он. – О, ну наконец-то!

Мы синхронно повернули головы в сторону дверей, и наша с Арчи связь мгновенно ожила, стоило нашим взглядам пересечься. Удостоверившись, что на нем нет увечий, я отвернула голову в сторону окна.

– Я смотрю, вы тут хорошо проводите время, – Арчи сел на подоконник рядом со мной, и Эдрис молча вручил бутылку пива сначала ему, а затем и Винсу, который подвинул стул к нам.

– Мы разговаривали по душам, пока вы не приперлись. Например, Прескотт призналась, что обожает есть свои козявки, – с важным видом проговорил Новар, и я возмущенно охнула. Я шлепнула его ладонью по ноге, и тот показал мне средний палец.

– А Эдрис признался, что он отъявленный футфетишист, – парировала я, не моргнув глазом. – Я не сумела отбиться от него. Только и твердил: «хочу попробовать на вкус, хочу попробовать на вкус».

Винсент, поднося бутылку ко рту, фыркнул и поперхнулся пеной. Эдрис изобразил на лице шок, достойный лучших театральных подмостков, и схватился за сердце.

– Я думал, это только между нами, пиявка, – он сокрушенно покачал головой. – Но на вкус мне понравилось.

Мы с ребятами разразились смехом. Смех наш был хриплым, нервным, сдобренным пивом и адреналиновым похмельем прошедшего дня.