— Твой бывший был тупорылым ублюдком, который не заслуживал ни единой секунды твоего внимания. — Его ладонь касается моей щеки, и мое сердце начинает бешено колотиться от этого мягкого прикосновения. — Он во всем ошибался.

Я улыбаюсь.

— Я ценю это, Ной. Спасибо.

— Но это не заставляет голос замолчать, да?

Я качаю головой.

— Хотела бы я, чтобы все было так просто. Правда хотела бы.

Ной разворачивается ко мне и пододвигается ближе.

— Возможно, я не смогу заставить этот голос замолчать для тебя, Морган, но, может быть, я смогу добавить новый, который, надеюсь, нейтрализует всю ту ложь, которой твой бывший тебя скормил.

С перехваченным горлом я вглядываюсь в его лицо и вижу лишь честность, искреннюю заботу и откровенное восхищение.

— И что бы сказал этот голос, Ной? — Мои слова звучат как шепот, едва различимый.

Он касается моей челюсти кончиками пальцев – деликатное, нежное прикосновение, которое не дает мне отвести взгляд от его гипнотических темно-синих глаз.

— Я бы сказал… прости, этот голос бы сказал… что ты великолепна, Морган Уилер. — Его взгляд становится откровенно свирепым. — Голос сказал бы тебе, что ты идеальна, именно такая, какая ты есть. Что ты захватываешь дух.

Я качаю головой.

— Ной, я…

— Я не закончил, милая.

— Хорошо, — выдыхаю я. — И что еще?

Его большой палец скользит по моим губам.

— У тебя самые соблазнительные губы, созданные для поцелуев.

— Правда?

— Да. — Его лицо приближается, а затем его рот накрывает мой, и мои глаза закрываются, а сердце бешено колотится, когда Ной целует меня – мягко, с изысканной нежностью, так медленно, так трепетно. Он отстраняется слишком быстро. — Видишь? Созданы для поцелуев.

— Ной…

— Я все еще не закончил.

— Ладно.

Он берет меня за подбородок, запрокидывает мою голову и касается губами шеи, впадинки у основания, а затем спускается ниже, к груди.

— Каждую часть твоего тела, которую я видел до сих пор, чертовски хочется целовать. — Его поцелуи замирают там, где начинается ложбинка на моей груди, и его глаза устремляются к моим.

Безмолвно проверяя, в порядке ли я.

Я обхватываю его за шею и запрокидываю голову, перебирая пальцами его волосы, давая ему разрешение продолжать. Я слегка паникую, но мне любопытно – мое сердце трескается в груди и раскалывается, когда его слова сталкиваются с десятилетней чередой критических замечаний, которые крутятся у меня в голове на повторе. И все же я не могу заставить себя остановить его. Слова Ноя ломают, но в то же время успокаивают. Они срывают струпья и обнажают шрамы, но при этом служат бальзамом для тех самых ран, которые причиняют – не причиняют… обнажают.

— Ной… — выдыхаю я.

Он целует ложбинку между грудей, и у меня перехватывает дыхание. Целует верхнюю часть левой груди. Его пальцы оттягивают ворот моей рубашки, обнажая плечо, а затем и вторую сторону, открывая мою грудь и белую ткань бюстгальтера.

Я забываю, что мы на улице, в лесу, на общественной туристической тропе. Я забываю обо всем, кроме Ноя, его шепчущего голоса и его слов.

Его рот находит мой, и он снова целует меня, снова лишая меня дыхания, заставляя задыхаться и возбуждаться. Боже, этот мужчина умеет целоваться.

Я с головой погружаюсь в это мгновение, подаваясь к нему, прижимаясь к нему. Отвечаю на его поцелуй со всей страстью, отдавая ему свой язык и приоткрытые губы, свое дыхание, тихие стоны от движений его языка, судорожные вздохи от того, как его пальцы очерчивают глубокий вырез моей одежды и проникают за край чашечек лифчика, а затем его руки скользят по моей грудной клетке прямо под грудью.

— И они, — рычит Ной, разрывая поцелуй. — Тоже чертовски идеальны.

Я качаю головой.

— Ной…

— Я знаю, что ты не специально их мне показала, но, Морган… я не могу перестать думать о твоей груди.

— Могу поспорить, я знаю, о чем ты думал, — произношу я, не в силах остановиться. — «Боже мой, они такие крошечные! Я видел сиськи и побольше у…»

Ной заставляет меня замолчать очередным поцелуем, на этот раз агрессивным, почти злым.

— Нет. Мы не будем этого делать.

Его губы снова покидают мои, снова опускаясь к ложбинке на моей груди. Где-то над головой птица заводит звонкую трель. Солнечный свет пробивается сквозь кроны деревьев, ложась пятнами на мое лицо, на закрытые глаза.

Я тяжело дышу, почти до гипервентиляции. От паники? Возбуждения? Сочетания и того, и другого?

Панибуждение? Возбужданика? Страхуждение? Возбустрах?

Паника – это не страх, но в данном контексте они достаточно близки.

— Морган?

Я отстраняюсь, меня всю трясет.

— Шутки – это мой защитный механизм, — выдавливаю я.

— Я знаю.