Я в основном слушаю, поскольку у меня нет мужа, на которого можно пожаловаться, а все мои истории – о дочери и учениках, и я не думаю, что кто-то еще сочтет историю о том, как Лейси Горовиц откатала всю программу на соревнованиях, а из ее купальника сзади летела туалетная бумага, показалась бы такой же забавной, как мне.

Где-то на середине второго круга напитков к нам подходит крупный бородатый местный житель и выжидающе останавливается. Алайна ставит пиво и смотрит на него.

— Джордж, чем могу помочь?

— Этот чертов лось продолжает разорять мой сад!

К слову о лосях…

Алайна изо всех сил пытается сдержать смех, но, учитывая свежую историю Ингрид, у нее не получается сохранить серьезное лицо. Успокоившись, она вытирает глаза.

— Прости, Джордж, я смеялась не над тобой. Я знаю, знаю. Мы ведем переговоры с Департаментом рыболовства и охоты. Ты не единственный, у кого с ними проблемы. Мы работаем над этим.

— А мне что делать тем временем? У меня там полутонная зараза жрет мои овощи. Ни один забор в мире не остановит эту жирную суку. — Он хмурится. — Прошу прощения, дамы. Я просто… я имел в виду…

Алайна фыркает.

— Я знаю, что ты имел в виду, Джордж, но тебе лучше замолчать, пока ты не закопал себя еще глубже. — Она тянется и похлопывает его по огромному предплечью. — Мы ищем решение, уверяю. Но мы не можем позволить вам носиться как сумасшедшим со своими винтовками каждый раз, когда лось сожрет ваши помидоры, Джордж, я уверена, ты это понимаешь.

— Если он залезет туда еще раз, я его пристрелю, и можете посадить меня в тюрьму или оштрафовать, мэр. Вот увидите. Они еще и волков привлекают. Моя малышка Петуния боится выходить на улицу по ночам из-за этого воя, а я живу не так уж далеко от города.

Джордж, со всеми своими ста тридцатью килограммами, является хозяином очаровательной маленькой помеси шпица и ши-тцу, которая восседает на центральной консоли его сорокалетнего оранжевого «Додж Рэм Чарджер», и ее частенько можно увидеть балансирующей у него на плече, как пушистый четвероногий попугай.

— Джордж, — говорит Ингрид. — А ты не присматривал для Петунии защитный костюм от хищников?

— Что? — спрашивает здоровяк, скептически разглядывая Ингрид. — Я не признаю никаких свитеров для собак.

— Нет, это не свитер, это… ну, то есть свитер, но весь утыканный шипами, чтобы ястребы не смогли их схватить.

Он моргает, раздумывая или представляя себе это, а затем со смешком фыркает.

— Думаю, я мог бы соорудить для нее что-то подобное. Правда, придется прицепить пару лампочек, чтобы я видел, где она носится. Колючие свитеры, а? Кто бы мог подумать.

Он неспешно уходит, что-то бормоча себе под нос.

— Это реальная вещь, Ингрид? — спрашивает Кэт.

Ингрид уже показывает фото на своем телефоне – это чихуахуа в… ну, в свитере, усеянном восьмисантиметровыми пластиковыми шипами, как в авангардном произведении искусства из иголок.

Мы все умираем со смеху от одной только мысли, как здоровяк Джордж пытается натянуть нечто подобное на свою крошечную собачку.

Я напиваюсь немного сильнее, чем планировала, когда появляется муж Кэти, Джим, чтобы отвезти меня домой на моем «Джипе», за ним следует муж Алайны, чтобы отвезти Джима обратно к его машине.

Я заглядываю к Мэллори – она спит со включенным светом, а на ноутбуке все еще крутятся ее видео. Я стараюсь не шуметь, когда выключаю свет и закрываю ее ноутбук, но спотыкаюсь о кучу грязной одежды и падаю на пол, зажимая рот обеими руками, чтобы сдержать смех.

Мэллори отворачивается от стены, ворча: — Господи, мам, от тебя разит как от спиртзавода. Иди спать.

— Прости, детка.

— Как ты добралась до дома?

— Джим и Кэти.

— Повеселилась?

— Да!

— Хорошо. Тебе это было нужно. А теперь ложись спать.

Моя дочь ведет себя со мной как мамочка. Обожаю это.

Я целую ее и направляюсь в свою комнату, по пути врезавшись в пару стен.

Я вырубаюсь прямо в одежде.

Ох.. боже.

Я переворачиваюсь на бок, тихо скуля от пульсирующей боли в висках, пересохшего рта и настоящей бури в желудке.

И кто сказал, что я могу пить, как двадцатитрехлетняя? Не стоило опрокидывать ту последнюю порцию алкоголя.

Боже мой.

Мой желудок бунтует, и я едва успеваю добежать до ванной – после чего мне становится самую малость легче. Чистка зубов немного улучшает ситуацию, как и душ – сначала ледяной, чтобы встряхнуть организм, а затем обжигающе горячий. И только когда я сонно плетусь на кухню, до меня доходит, что сейчас всего лишь двадцать минут шестого утра. Субботы.

Мое занятие в группе выходного дня с юниорами – детьми десяти-двенадцати лет – начинается только в восемь, так что я могла бы поспать хотя бы до семи, но вот она я, умытая и одетая еще до половины шестого, как полная идиотка.

Уф. Это почти так же ужасно, как в старших классах, когда я встала, оделась и побежала в школу в кромешной тьме, думая, что опаздываю, и только потом поняла, что на часах три ночи, а на календаре – воскресенье.