Вера потянулась убрать три свидетельства, но фамилия Руднева не давала ей покоя. Она выдвинула ящик старой картотеки и нашла раздел на букву «Р».

Карточка Руднева обнаружилась почти сразу. Между ней и следующей лежал маленький сложенный листок. Почерк был незнакомый, чернила — старые.

«Руднев, Семён Петрович. Связь неблагоприятна. Повторного брака не допускать».

Она медленно подняла голову.

— Прасковья Ильинична.

— Что такое?

— Аграфена Львовна когда-нибудь встречалась с поручиком Рудневым?

Прасковья подошла, взглянула на листок и заметно побледнела.

— Откуда вы это взяли?

— Было среди карточек.

Прасковья не ответила.

— Вы знаете, что означает «связь неблагоприятна»?

Она долго молчала. За окнами густел зимний вечер. Уличный фонарь отбрасывал на стекло жёлтый круг, и в нём кружились снежинки, будто сотни белых мотыльков бились о невидимую преграду.

Наконец Прасковья взяла листок.

— Аграфена Львовна иногда записывала то, чего не могла объяснить.

— Например? Раз уж из этого шкафа на меня весь день сыплются чужие скелеты, давайте наконец откроем его как следует.

— С кем человеку нельзя связывать судьбу.

У Веры похолодели пальцы.

— Откуда она это знала?

Прасковья посмотрела ей прямо в глаза. Впервые за все четыре дня в её взгляде не было ни тревоги за больную княгиню, ни раздражения, ни материнской заботы. Только страх.

— Вера Николаевна, — тихо сказала она, — некоторые тайны лучше оставить покойникам.

Вера забрала листок из её руки.

— У меня в последнее время плохо получается оставлять покойников в покое.

За окном ветер ударил снегом в стекло. В старом шкафу брачного бюро лежали ещё сотни карточек.

Визуал к главе 9

Глава 10. Проклятие четвёртой невесты. Часть 1

Утро началось с того, что Прасковья Ильинична заперла старую картотеку на ключ. Сделала она это демонстративно, при Вере, после чего спрятала его в карман платья и с невозмутимым видом принялась переставлять чашки в буфете.

Вера наблюдала за ней из-за стола.

— Вы серьёзно?

— Не понимаю, о чём вы.

— Ключ.

Компаньонка поправила кружевную манжету.

— Старые бумаги требуют порядка.

— Они и раньше его требовали. А сегодня вы решили защищать их от меня?

— Именно.

Вера отложила ложку.

— Почему вы испугались той карточки?

Прасковья поджала губы.

— Я не испугалась.

— У вас руки задрожали.

— В моём возрасте руки имеют право делать, что им угодно.

— Аграфена Львовна за два года до второй женитьбы Руднева написала: «Повторного брака не допускать». Что она знала?

Прасковья наконец посмотрела на неё. За привычным раздражением в её взгляде снова мелькнул вчерашний страх.

— Вы после болезни сделались невыносимо настойчивы.

— Это экономит время.

— А иной раз человеку полезнее потерять время, чем нажить неприятности.

— Вам известно, что означали её записи?

Прасковья шумно выдохнула.

— Знаю я одно. Ваша тётушка имела привычку вмешиваться в чужие дела. После этого люди приезжали к ней среди ночи, присылали угрозы, умоляли, проклинали и предлагали деньги. Мне подобное занятие никогда не нравилось.

— Но вы ей помогали.

— Кто-то должен был следить, чтобы эта сумасшедшая женщина хотя бы ела вовремя.

Вера невольно улыбнулась. На мгновение Аграфена Львовна представилась ей почти живой: упрямая женщина среди картотек и опасных тайн, а рядом — преданная подруга, ворчащая над остывшим обедом.

— Хорошо. Пока оставим шкаф в покое.

Прасковья подозрительно сощурилась.

— Мне совершенно не нравится ваше «пока».

— Зато это честный ответ.

В передней звякнул колокольчик.

Послышались быстрые женские шаги и голос новой горничной, объяснявшей кому-то, что княгиня принимает с десяти. Вера взглянула на часы. Без четверти девять.

Прасковья торжествующе подняла брови.

— Вот видите, Вера Николаевна? Ещё золото на вывеске не поновили, а гости уже забыли, что такое приличное время.

— Значит, реклама работает.

— Какая ещё реклама?

— Три вдовы одного поручика. Лучшая реклама.

Прасковья всё-таки улыбнулась.

Через минуту в приёмную вошла девушка лет двадцати двух, за которой следовала высокая худая дама с лицом человека, привыкшего считать любое помещение недостаточно хорошо проветренным. Она была очень хороша собой: светлые волосы, серо-голубые глаза, тонкая шея, простое, но дорогое тёмно-зелёное платье. Однако первым делом Вера отметила не её красоту, а то, как крепко она сжимала ручку ридикюля — до побелевших костяшек.

— Княгиня Оболенская? — спросила старшая.

— Да.

— Софья Андреевна Вяземская. Это моя племянница, Александра Дмитриевна Ланская.

Девушка сделала короткий реверанс.

— Простите, что мы без предупреждения.

— Садитесь.

Софья Андреевна осталась стоять.

— Дело крайне деликатное.