Караван-сарай представлял собой лавку с открытым фасадом, витринные стекла которой на время культурной смены задирались вверх, а на улицу выставлялись столы и стулья. Сюда стягивались музыканты и рабочие из других городов, таких как Таура-Два, чтобы попеть, поделиться историями и выпить. В заведении не было постоянного персонала; вместо него помогали сами завсегдатаи. В данный момент барменами и поварами выступала шумливая команда мусоровоза. В знак уважения к неписаным правилам заведения Леаль сразу же надела фартук. Какое-то время она разносила напитки по внешним столикам; совсем как в детстве, когда помогала в спонтанных караван-сараях, возникавших всякий раз, когда в порт Тауры заходила пара — а то и больше — кораблей.

Пара небритых вахлаков с дуэльными шрамами и мозолями на костяшках пальцев начали настраивать свои ситары, и вскоре люди уже танцевали. Леаль оставила свою роль официантки и присоединилась к ним. На какое-то время знакомая заводная музыка и кружащие тела вытеснили из ее головы все мысли об академических показателях и политических соперничествах.

Этим танцам учил ее отец. Она отчетливо помнила, как отрабатывала движения на покатом корпусе его корабля, который был привязан длинными канатами к другому охотнику за мусором. Два корабля кружились друг вокруг друга — как корабли призраков, что она видела недавно, — и она вертелась во вращательном вихре на вершине отцовского корабля и держалась за его руку.

Грузом отца был выброшенный хлам и вещи, потерянные людьми в солнечных странах и унесенные в зиму. Он их разыскивал и продавал; но к тому же он их изучал и научил этому и ее. К десяти годам Леаль уже могла отличить детали двигателя, сделанные Гретелями, от деталей из княжеств Кандеса. По патине на куске металла она могла судить, сколько времени он болтался в воздухе. Она помогала отцу записывать все их находки в большую книгу, где он размышлял о далеких войнах, экономических тенденциях, даже о страстях отдельных людей — о них свидетельствовало ожерелье, которое кто-то в гневе выбросил в небо, или обломки сломанного пистолета.

В воздухе плавали крошечные фрагменты огромной головоломки, а отец и другие мусорщики собирали эту головоломку воедино. «Воздух — это книга, и ты можешь научиться ее читать», — сказал он Леали. Она-то хотела, но мать настояла на том, чтобы она получила достойное образование в настоящей школе, и они купили участок на Тауре-Два.

А потом Юстас Лолл и его дружки запретили охоту за мусором.

— Это закрепляет за Абиссом репутацию нации паразитов, — заявил Лолл. — Кроме того, нам незачем рыться в чужом мусоре. У нас теперь есть Промышленность.

Ее отец не смог ни перепродать бизнеса, ни получить сколько-нибудь достойную цену за свой корабль. Леали так больше и не довелось потанцевать на его корпусе.

К появлению Шоны она уже сидела и допивала вторую пинту эля — «Саргассового светлого». Леаль подобрала себе местечко у низкой кованой ограды, отгораживающей хаос караван-сарая от уличного движения. Эйфория от танца понемногу улетучивалась, и ее практичная натура сосредоточила мысли на настоящем; пусть бы даже сновавший мимо самый разный народ весь разом встал на уши — она и то все равно бы не заметила. Тем не менее приближение Шоны она сразу уловила: тонкое металлическое позвякивание ее серебристого экзоскелета ни с чем невозможно было спутать.

Шона и впрямь была этюдом, исполненным во плоти и серебре: она слишком большую часть детства провела в свободном падении и теперь была необычайно высока и стройна. Изгибы ее опорного каркаса украшали полудрагоценные камни и лаковые инкрустации; он выглядел очень красиво, хотя его назначение и было очевидно. Даже Шонин подбородок обрамляли филигрань и фаянс, и все же она держалась с достоинством, несмотря на частые головные боли и ломоту в спине, которые порой выбивали ее из колеи на несколько дней. Она слишком гордилась своей жизнью в условиях тяготения, чтобы отказаться от нее.

А еще она гордилась дружбой с Леалью — особенно оттого, что они вышли из схожих окружений.

Она села, умостила подбородок в ладонях и сказала:

— Рассказывай.

Леаль принялась рассказывать. Она рассказывала ей сквозь слезы и гневно кривя рот; она рассказывала, широко жестикулируя и презрительно пародируя Хакнера и декана. Она рассказывала, порой замолкая и впиваясь взглядом в столешницу, в то время как ее руки, одержимые собственным неистовством, медленно рвали бумажную салфетку, кусочки скатывали меж бледных пальцев в шарики и резко и импульсивно швыряли их на пол.

Через какое-то время движение на улице поредело. Приближалась Ремонтная смена, но гриль-харчевня — такое место, которому следовало оставаться открытым в Ремонтную смену, чтобы обслужить ее работников. Шона, быстро сбегавшая закрыть свой магазин, только что вернулась, а Леаль обессиленно откинулась на стуле, когда раздался бархатистый мужской голос:

— Смотрите-ка, кто тут сидит!

Леаль моргнула, повернулась и увидела сверкающую золотом пряжку ремня и неоново-зеленый китель флотского офицера, перегнувшегося через черную ограду. Подняв взгляд, она увидела приветливое, красиво очерченное лицо лейтенанта Бруна Мафина, улыбавшегося ей.

— Ого, да вы, дамы, понятию «жидкий обед» придали совершенно новое значение.

Леаль опустила взгляд на разгром на столе между собой и Шоной. Там ежились маленькими деморализованными кучками изодранные салфетки, пустые тарелки и пинтовые стаканы — очевидное свидетельство напряженного разговора по душам.