Кровь шумит в ушах. Не обдумав, я врываюсь в дверь. Три пары глаз поворачиваются ко мне. Дарио — которого я даже не заметила в комнате — встаёт.

О, чёрт.

Но я уже зашла слишком далеко, чтобы отступать. Поэтому, высоко подняв подбородок, я иду вперёд. — Нет, дядя. Я не выйду ни за кого замуж. Я сама себе хозяйка — ты не можешь просто решить бросить меня какому-то старику, который годится мне в дедушки.

Лицо Карло темнеет до уродливого, пятнисто-красного. Он отталкивает стул, готовый броситься. — Ты маленькая⁠...

— Мы позаботимся об этом, Карло. Будь уверен, — прерывает его дядя Альдо, кивая Дарио, который начинает приближаться ко мне, его лицо — как грозовая туча.

У меня сжимается живот.

Чёрт, чёрт. Я и мой большой рот. Я никогда не учусь, да? Мне следовало тихо пойти в свою комнату или попытаться сбежать другим способом, как бы безнадёжно это ни было.

Я разворачиваюсь, чтобы бежать, но куда, чёрт возьми, я пойду? В этом доме нет места, где он меня не найдёт. Я делаю всего три шага, как пальцы Дарио сжимаются на моей руке. Его хватка оставляет синяки, ногти впиваются в кожу, когда он вытаскивает меня из кабинета. Он двигается быстро, таща меня по коридору длинными, наказывающими шагами, заставляя меня спотыкаться и бежать трусцой, чтобы не отставать.

Мы достигаем моей старой спальни, и прежде чем я успеваю приготовиться, он распахивает дверь и с такой силой швыряет меня внутрь, что я лечу на пол, мои ладони с болью ударяются о холодную, твёрдую плитку.

— Думаешь, раз сбежала, можешь говорить всё, что хочешь, и позорить нас? Я этого не потерплю. — Его нога взлетает, и он со всей силы бьёт меня в рёбра.

Острая, обжигающая боль взрывается в боку, выбивая воздух из лёгких. Я давлюсь вздохом, инстинктивно сворачиваясь калачиком, обхватывая руками грудь в жалкой попытке защититься.

— Это за то, что разбила мою машину, — высокомерно произносит он.

Шелест ткани, слабый на фоне гула в ушах. Я заставляю себя моргнуть сквозь пульсирующую боль как раз вовремя, чтобы увидеть, как он сбрасывает пиджак и бросает его в сторону, прежде чем присесть передо мной.

Его рука сжимается в моих волосах и дёргает так сильно, что моя голова откидывается назад. Я сдерживаю крик боли, глаза щиплет от слёз, когда он затягивает пряди туже. — Это за то, что опозорила семью, которая приютила тебя, когда у тебя никого не было, — цедит он, дёргая сильнее. — Которая кормила тебя, одевала и дала тебе дом.

Мне хочется рассмеяться. Какая чёртова шутка. Но то, как он держит меня за волосы, заставляя смотреть ему прямо в глаза, высасывает из меня все силы. В том, как он на меня смотрит, пока слёзы текут по моему лицу, есть что-то болезненное. Затем он улыбается, холод в его глазах чуть-чуть тает.

Ему это нравится, как я и знала.

Он откидывает мою голову ещё дальше, а затем, без предупреждения, бьёт меня рукой так сильно, что моя голова отворачивается в сторону, несмотря на его мёртвую хватку в волосах. Моя кожа горит, когда плоть натягивается, и несколько прядей волос вырываются с корнем.

Я не могу сдержаться. Из меня вырывается полный боли крик, и он снова бьёт меня.

— Заткнись, блядь.

Я всхлипываю, и он бьёт меня снова, и снова, пока всё не сливается воедино, моё лицо горит и пульсирует от каждого удара. Последний удар вгоняет уголок моей губы в зубы, и я чувствую, как рвётся плоть, металлический, медный привкус крови заполняет рот.

Наконец он с удовлетворённым рычанием отпускает мои волосы и встаёт. Я задерживаю дыхание, молясь, чтобы с него было достаточно. Молясь, чтобы он просто ушёл.

Но затем — его голос, тихий и смертоносный:

— Отец считает тебя единственным ребёнком своего драгоценного брата и чувствует себя обязанным защищать тебя и нести за тебя ответственность. — Он фыркает, будто эта идея вызывает у него отвращение. — Но поверь мне, если бы это зависело от меня, ты была бы покойницей после того, что сотворила. — Он подчёркивает свои слова жестоким ударом ногой по моему животу, как раз когда дверь моей спальни открывается.

Мой дядя замирает, его взгляд падает на меня в позе эмбриона, задыхающуюся сквозь слёзы — и краска отливает от его лица.

— Ты, ублюдок! — Он бьёт Дарио по затылку, заставляя его пошатнуться вперёд, руки взлетают, чтобы удержать равновесие.

Глаза моего кузена расширяются от неверия, и он открывает рот, глядя на отца. — Что?

Если бы я могла, я бы отразила его шок, потому что, правда — что? Он... защищает меня сейчас?

— Ты знаешь, кто нашёл её? Тебе следовало оставить её лицо в покое, наказать там, где синяки не будут так заметны.

Я закрываю глаза, чувствуя боль от его слов сильнее, чем физическую.

Когда я пойму, что ему на меня плевать? Если ему когда-то и было не всё равно, эта часть его умерла давно.