Пусть это заземлит тебя, — уговариваю я себя, даже когда мои соски болезненно сжимаются, а мурашки бегут по рукам. Напомнит тебе, что реально, что важно.

Выживание. Свобода. Быть на шаг впереди чудовищ, дышащих тебе в затылок. Вот что важно. А не предательское сжатие между бёдер. Не ноющая пустота в груди. Смой его.

К тому времени, как я выхожу, мои зубы стучат, и я не чувствую пальцев ног. Но, эй, мой клитор спрятался обратно в тело, так что я считаю это победой.

Я больше не думаю о нём.

Мне следовало провести языком по линии огненных красок того феникса у него на груди, когда был шанс.

О, чёрт возьми.

Я бью себя по лбу, пытаясь физически выбить эту мысль. Это не помогает. Ничто не помогает.

Схватив полотенце, я грубо тру кожу, которая розовеет от такого жёсткого обращения. Затем я возвращаюсь в спальню и останавливаюсь, раздумывая, не взять ли свежую одежду из рюкзака.

Я решаю не брать.

Если я сбегу от Майкла сегодня ночью, мне нужно, чтобы моя одежда оставалась как можно чище. Неизвестно, когда мне в следующий раз попадётся прачечная.

Или ты просто хочешь провести побольше времени в его одежде.

— Заткнись, — шепчу я своему мозгу, забираясь под одеяло.

Было бы неплохо прижаться к горячему мускулистому телу.

Мои соски твердеют.

— Заткнись, чёрт возьми, — повторяю я яростно. Я не могу позволить себе снова возбудиться.

Я пытаюсь очистить свой разум, но мятежный орган между ушами продолжает возвращать Майкла. Поэтому я переключаю внимание на что-то другое, на что-то более тёмное. На что-то болезненное — на жизнь, которую я оставила позади.

Дядя Альдо. Тётя Мари. Дарио.

Это срабатывает. Но вместо недавних ужасов мой мозг делает крюк, затаскивая меня дальше в прошлое — на годы назад.

В день, когда я попала в их дом.

В день после происшествия, которое стоило жизни моим родителям.

— Это будет твой новый дом, Джиджи. Как тебе? — Голос моего дяди Альдо мягок, улыбка скупа, когда он машет рукой в сторону огромного особняка, возвышающегося перед нами.

Моё сердце сжимается от боли, когда я смотрю на этот красивый, блестящий дом. Я не хочу новый дом. Я хочу свой дом. Я хочу своих маму и папу.

Слёзы текут по моим щекам, мои дрожащие губы едва могут вымолвить слово. Я сильнее прижимаю к себе плюшевого мишку, пальцы сжимают мамино ожерелье как спасательный круг.

Дядя Альдо приседает передо мной, когда я не отвечаю. — Я знаю, как ты должна быть убита горем, Джиджи. Чезаре и я потеряли наших родителей, когда были всего немного старше тебя, и это было так, будто кто-то внезапно погасил солнце. Всё вокруг потемнело.

Я поднимаю взгляд на его расплывчатое лицо. Именно так я себя чувствую. Будто солнце, луну, звёзды — целую вселенную — у меня отняли.

Ещё больше слёз капает по моим щекам, и он поднимает руку, чтобы осторожно их вытереть.

— Я не буду говорить тебе не плакать. Но я хочу, чтобы ты знала, что ты не одна. У тебя есть я, твоя тётя Мари и Дарио. Теперь мы твоя семья.

Я не хочу новую семью.

Свежие слёзы падают, и я всхлипываю, следуя за его указывающим пальцем к мальчику, который выглядит немного старше меня и стоит, глядя с тихим любопытством. Когда наши взгляды встречаются, он мягко, неуверенно улыбается мне, и я пытаюсь улыбнуться в ответ, но знаю, что у меня не получается, потому что его улыбка тускнеет. Затем я смотрю на женщину, стоящую позади него, и вздрагиваю. Её глаза не любопытны. Они холодны. Враждебны.

Я отворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как дядя Альдо качает головой, глядя на неё тёмными, полными, кажется, гнева глазами.

— Ну же, Джиджи. Пойдём внутрь. Тебе здесь понравится. Это будет так, будто мы твоя настоящая семья.

— Нет. — Жалкий всхлип срывается с моих губ, и моя рука взлетает, чтобы схватиться за ожерелье защитным жестом — но его нет.

Я просыпаюсь с криком, ресницы тяжелые от слёз, дыхание поверхностное, неровное. Моргая сквозь дезориентацию, я медленно приподнимаюсь на мягкой кровати, горячие слёзы обжигают щёки, продолжая катиться.

Затем всё возвращается. Дядя Альдо сказал, что они будут как моя настоящая семья — какая же это была большая, жирная ложь.

Тётя Мари не пыталась ко мне не привыкнуть. А через год дядя Альдо и Дарио стали ещё более жестокими, чем она когда-либо была. Было похоже на то, как я снова потеряла своих родителей. И всё же я продолжала цепляться за надежду, глупо думая, что если я сделаю всё, что они просят — если я буду хорошей племянницей, — они, возможно, наконец примут меня, снова начнут относиться ко мне как к члену семьи.

Глупая.

Дрожащими пальцами я вытираю лицо и смотрю на ночной столик. Мамино ожерелье поблёскивает в тусклом свете. С облегчением я беру его, обматываю цепочку вокруг запястья и крепко завязываю, чтобы не соскользнуло. Затем я соскальзываю с кровати.

Не верится, что я действительно уснула.