Он игнорирует моё возмущение, его взгляд скользит по забору. — Он под напряжением. Прикоснёшься — получишь удар током, который запомнишь на всю жизнь. Буквально. — Его губы кривятся, руки скрещиваются на груди. — Но если не веришь, давай, попробуй. Будет забавно посмотреть.

Я ему верю.

— Я знала, что это слишком просто, — бормочу я, проведя рукой по мокрому лицу. Я направляюсь к нему, разочарование горячит грудь. Но где-то внутри меня — не так глубоко, как хотелось бы, — пульсирует глупый маленький восторг.

Он пришёл за мной. Ему было не всё равно, он остановил меня, прежде чем я поджарилась на его заборе.

Чёрт. Прекрати. Мне плевать на него и на то, что он обо мне думает.

Когда я достигаю его, я со злостью врезаюсь плечом в его грудь — впрочем, безрезультатно. Он даже не шелохнулся. Я злобно смотрю на него снизу-вверх, как раз когда молния пронзает небо, её вспышка освещает его электрические синие глаза. Моё сердце подпрыгивает теперь по совершенно другой причине, и я смотрю на него, заворожённая.

Мои губы приоткрываются, и его взгляд падает на них, заставляя моё сердце биться быстрее, когда эти синие глаза темнеют, ярко вспыхивая желанием. Он облизывает губы, его голова чуть наклоняется ко мне.

Я перестаю дышать. Мои глаза закрываются, когда я поднимаю лицо навстречу, предвкушение зудит под кожей. Я жду.

И жду.

И…

Ничего.

Я приоткрываю один глаз и вижу, что он уже уходит. Этот грёбаный…

Жар заливает моё лицо, и я топаю за ним, чувствуя одновременно ярость и унижение, борющиеся в моей груди. Я чувствую его взгляд на себе, когда прохожу мимо, но игнорирую его, резко открываю дверь и бегом поднимаюсь по лестнице в свою комнату, где с грохотом захлопываю дверь. Звук эхом разносится по комнате, пока я смотрю на неё, тяжело дыша, пальцы подрагивают по бокам. И тут до меня доходит.

Я только что устроила самую грандиозную капризную истерику в своей жизни.

Чёрт возьми.

Вздохнув, я плетусь в ванную. Моя одежда промокла насквозь, прилипла к коже, как второй, более холодный слой, и холод начинает проникать в кости.

Я снимаю её, быстро вытираюсь полотенцем, затем надеваю одежду Майкла — ту, что всё ещё ждала меня на кровати. После этого я собираю банки с едой из рюкзака и прячу их в ящик тумбочки вместе с пакетом с деньгами. Наконец, я беру рюкзак и мокрую одежду и отношу их в прачечную, где закидываю всё в сушилку.

И снова жду.

Когда всё высыхает, я складываю одежду обратно в рюкзак и возвращаюсь в свою комнату. Но вместо того чтобы лечь, я хожу из угла в угол.

Мне следовало бы, наверное, поговорить с Майклом.

Но смущение приковывает мои ноги к полу. Не только потому, что я попыталась улизнуть, не сказав ему, но и потому, что я была так мучительно, глупо нетерпелива и ждала его поцелуя.

Поцелуя, в котором он мне намеренно отказал.

Я стону и опускаюсь на кровать, закрывая лицо руками. Как, чёрт возьми, мне теперь смотреть ему в глаза?

Тихий стук в дверь заставляет меня замереть. Я вскидываю голову, сердце замирает, но он не пытается открыть её.

— Ты, наверное, замёрзла, я сделал для тебя горячий шоколад и разогрел твой ужин. Спускайся вниз.

Моё сердце тает, даже когда губы разочарованно сжимаются. Опять он. Играет с моими чувствами. Почему он продолжает это делать — вести себя так, будто ему не всё равно, будто он знает меня? Я провожу рукой по влажным волосам и собираю их в хвост, чтобы не выглядеть полной развалиной.

Когда я открываю дверь, его уже нет. Я вздыхаю, закрывая её за собой, и спускаюсь вниз по лестнице через гостиную в столовую зону, где меня ждёт дымящаяся кружка.

Горячий шоколад.

С мини-зефиром и плавающими сверху трубочками. И, похоже, политый сверху шоколадным сиропом.

То, что осталось от моего сердца, практически падает ему в руки, когда я опускаюсь на стул, вцепившись взглядом в кружку, намеренно его избегая.

То, что он сделал мне горячий шоколад именно так, как я люблю, действует на меня определённым образом. Но что действительно трогает меня, так это тарелка с едой рядом с кружкой. Я сглатываю. — Откуда ты знаешь, как именно я люблю горячий шоколад? И ту еду, которую я ем?

Что он, сталкер? Он следил за мной ещё до того, как я сбежала? Или он копался в моём прошлом, изучал каждую мелочь, которую я делала, каждое блюдо, которое я когда-либо заказывала? Эта вторая мысль кажется более разумной, чем первая. И всё же... это не пугает меня так, как должно.

Если честно, это заставляет меня чувствовать себя ближе к нему. В безопасности. Под защитой.

Мои тётя, дядя, двоюродный брат — моя так называемая семья — никогда не утруждали себя тем, чтобы узнать, что я люблю, не говоря уже о том, чтобы предоставить мне это. И я никогда не позволяла себе заводить друзей, слишком боялась, что моя семья причинит им боль. Так что, возможно, поэтому его доброта так глубоко меня задевает.