— Огромное спасибо, Джиджи, — говорит она, когда наконец достигает меня, протягивая руки, будто мы давно потерянные родственники. Я держу руки по швам, встречая её взгляд холодом.

— Никогда, никогда не называй меня так, — рявкаю я, и она вздрагивает, будто я её ударила. Но что-то меняется в её глазах — что-то тёмное и коварное, — но это так мимолётно, что я убеждаю себя, что мне показалось.

— Хорошо, не буду, — кротко говорит она, дрожа. Затем она выдавливает слабую улыбку. — Я просто так рада, что ты впустила меня. Я знаю, что не сделала ничего, чтобы заслужить твою доброту, но ты такая добросердечная... как и твой отец.

Подозрение сужает мои глаза. Это первый раз, когда она упоминает моего отца в моём присутствии. Но прежде чем я успеваю спросить, что она имеет в виду, она снова дрожит, и я неохотно отступаю в сторону. — Заходи.

Грейси ждёт нас в прихожей. Едва заметный кивок с моей стороны заставляет её раствориться в тени, хотя по тому, как напряжены её плечи, я вижу, что она не совсем спокойна.

Нас двое.

— Где все? — спрашивает Мари, когда я веду её в гостиную и жду, пока она сядет.

— Все? — переспрашиваю я, садясь напротив неё.

— Безумный Шляп… Я... — Она смущённо прочищает горло, когда я сверлю её взглядом. — Прости, я хотела сказать, охрана Майкла. Люди, которые должны защищать нас… тебя.

Мои губы сжимаются. Я уже жалею, что впустила её. Надеюсь, эта импульсивная щедрость не аукнется мне — или, что ещё хуже, Майклу.

— Не волнуйся об этом, — говорю я ровно. — Мы хорошо защищены. Что случилось с дядей Альдо? Почему ты сбежала?

Она кладёт дрожащие руки на колени и разражается слезами. — О, не упоминай этого монстра. Он обвинил меня в смерти Дарио. Сказал, что наш сын умер, потому что я плохо его воспитала. И он... физически выражает свой гнев по отношению ко мне. — Её голос дрожит, когда она всхлипывает. — Сегодня вечером он пил с друзьями в доме, и я услышала, как он говорил им, что о-отправит меня к сыну, раз я слишком стара, чтобы родить ему другого наследника. Он хочет жениться на более молодой женщине, Джиа. — Её рыдания усиливаются. — О, Джиа, он такой ужасный.

Она продолжает рыдать, плечи судорожно вздрагивают, а я просто смотрю на неё, отстранённо. Чего она ожидает? Что я брошусь её утешать? Предложу плечо, чтобы поплакаться? После всего, что она позволила со мной делать под своей крышей?

Вряд ли.

Кроме того, сомневаюсь, что она оценит это. Единственная причина, по которой она пришла сюда, — ей больше некуда идти.

Я встаю со стула, неловко прочищая горло. — Всё в порядке. Дай мне принести нам чай.

Она поднимает на меня заплаканный взгляд, и я киваю ей, прежде чем повернуться к двери.

Но когда моя рука смыкается на ручке, боль взрывается в моей шее, молнией пронзая череп. Я кричу, прижимая руку к месту укола, когда ледяная жидкость заливает мою кровь, пробирая до костей.

Моё сердце спотыкается.

Толстый шприц торчит из моей шеи, и я поворачиваюсь, движения уже замедленные, и вижу Мари, стоящую позади меня, её лицо искажено дикой радостью. Замешательство накрывает меня, когда зрение плывёт. — Ч-что тыыы де-ла-ешь? — Слова расплываются. Мои конечности тяжелеют. Сердцебиение замедляется до ползучего.

Тётя Мари усмехается, все следы съёжившейся жертвы испарились. — Не волнуйся, Джиджи. Это не смертельно — ты умрёшь не так быстро. Это просто чтобы вырубить тебя. Чтобы легче было вывезти тебя отсюда.

Она с ненужной жестокостью выдёргивает шприц из моей шеи, и мои ноги наконец подкашиваются. Я падаю на дверь, тело сворачивается в бесполезную кучу. Мои руки не двигаются. Ноги не слушаются. Лёгкие с трудом дышат.

Потолок качается — кружится, вращается.

Раз.

Два.

Затем тьма поглощает меня.

Голоса вытаскивают меня обратно в сознание.

Они громкие. Раздражающие.

Я пытаюсь поднять руки, чтобы закрыть уши, заглушить их слова, но мои руки не слушаются. Как и ноги, когда я пытаюсь их вытянуть.

Что за...?

Мой разум пробивается сквозь туман, собирая осознание. Я просыпаюсь окончательно, морщась от яркого света в комнате. Моё зрение сначала плывёт, глаза слезятся от напряжения. Но когда ясность медленно возвращается, пульсирующая боль даёт о себе знать из затылка, распространяясь наружу, пока череп не начинает раскалываться.

Я стону и зажмуриваюсь, приветствуя временное облегчение, которое приносит темнота.

Затем — тишина.

Резкий звук захлопывающейся двери заставляет меня вздрогнуть.

Я заставляю себя открыть глаза и вижу три фигуры, входящих внутрь.

Тётя Мари.

Дядя Альдо.

Карло.

Чёрт.

Страх пронзает меня при виде злобы, искажающей их лица, и наглой победы, расплывшейся по чертам тёти Мари. Я оглядываюсь, и моё зрение наконец привыкает. Узнавание комнаты заставляет желчь подступить к горлу.

Это кабинет дяди Альдо, и я привязана к одному из стульев.