Ее смех заставляет мое сердце пуститься вскачь, а на губах сама собой появляется улыбка. Я готов сделать что угодно, лишь бы слышать этот звук снова.

— Хорошо, посмотрим, что получится, — говорит она, глубоко вдыхает и начинает: — Я помню одну картинговую гонку, где ты соревновался с Окли. Вам тогда было по четырнадцать. Лил дождь, и я ужасно злилась, что папа потащил меня туда на выходные, потому что мне пришлось весь день ходить в этом уродливом пластиковом дождевике. Он полностью скрывал мой наряд — тот самый, который я специально выбрала на случай, если ты вдруг меня заметишь.

Я изумленно моргаю и чуть отстраняюсь, чтобы посмотреть ей в глаза, но она крепче сжимает мою руку, не позволяя мне этого сделать.

— Хотя ты, конечно, так меня и не заметил, — продолжает она с улыбкой в голосе. Мне ужасно хочется увидеть ее лицо, но она все еще удерживает меня рядом. — Но это уже неважно. Главное, что я тут же забыла и про испорченный наряд, и про волосы, превратившиеся в пушистое безобразие, как только ты сорвался со старта так, будто на трассе не было ни единой капли воды. Ты вообще ничего не боялся. А вот Окли ехал осторожно. Он финишировал четвертым. А ты победил.

Если бы Уиллоу знала… На самом деле я тогда был напуган до смерти. Просто никогда не позволял страху меня остановить. Еще в детстве я понял, что можно бояться — и все равно ехать на пределе.

— Я знаю, что тот бесстрашный четырнадцатилетний мальчишка до сих пор живет в тебе, — продолжает Уиллоу твердо и уверенно. — Так что возвращайся на трассу и езжай так же. Иди и выиграй.

Наконец она отпускает мою руку.

Я внимательно смотрю на ее открытое лицо. На обеих щеках проступают ямочки, хотя улыбка у нее небольшая и немного застенчивая.

Скулы тронул легкий румянец, но глаза сияют. В них нет ни капли смущения.

Она прекрасно понимает, что означает эта история. Признает, что ее детская влюбленность никуда не исчезла. И мне приходится собрать всю силу воли, чтобы не поцеловать ее прямо сейчас и не показать, что теперь эта влюбленность вовсе не безответна.

— Черт… Пожалуй, это лучшая мотивационная речь, которую мне когда-либо произносили, — признаюсь я. Голос немного охрип от того, каких усилий стоит сдерживаться.

Она шутливо делает реверанс, и ее ямочки становятся еще глубже.

— Всегда рада помочь.

Очень надеюсь, что она действительно это имеет в виду. Потому что теперь я уже не уверен, что смогу без этого жить.

Не уверен, что смогу жить без нее.

— Рестарт через пятнадцать минут! — раздается позади меня, вырывая из нашего маленького пузыря счастья и возвращая в реальность. — Старт с места!

Я медленно выдыхаю, понимая, что пора снова сосредоточиться на гонке. Но сейчас я уверен в себе сильнее, чем за последние несколько лет.

— Мне пора возвращаться, — говорю я, хотя все еще не отпускаю ее руку.

Уиллоу кивает, тоже не пытаясь высвободиться.

— Похоже, пора.

— На этот раз не скажешь, чтобы я был осторожен?

Она смешно морщит нос, и, господи, от этого желание ее поцеловать становится только сильнее.

— Нет. Ты и так знаешь, что делаешь.

— Да. Думаю, знаю.

Между нами повисает короткая тишина. Я пытаюсь заставить себя уйти. Но в этой тишине нет ни неловкости, ни напряжения. Наконец я подмигиваю ей и делаю шаг назад. И этого оказывается достаточно, чтобы меня снова затянуло в безумие гоночного уик-энда.

Но теперь я полон решимости, а мой взгляд прикован к подиуму.

Я возвращаюсь на пит-лейн, но, увидев на машине промежуточные шины, невольно хмурюсь.

Они, конечно, намного лучше полноценных дождевых, но это совсем не то, о чем я просил.

— Я сказал, что хочу слики, — бросаю, подходя к пит-уоллу.

Один из стратегов качает головой и разворачивается ко мне.

— Дев, это не…

— Поставьте мне слики.

Я больше не прошу. Я не позволю этим людям снова угробить мой шанс.

Только не сегодня.

— Я знаю эту трассу, и солнце уже вышло. Если мы хотим придерживаться нашей стратегии и сохранить второе место, нужно ставить мне слики прямо сейчас, а не ждать.

— Mascort выпускает Заида на промежуточных, — возражает он. — Сейчас на слики решаются перейти только те, кому уже нечего терять и кто готов рискнуть.

— Что ж… Я тоже готов рискнуть.

Он на мгновение замолкает, внимательно изучая меня. Челюсть у меня сжата, руки упираются в бедра. Я не отступлю.

Он может спорить сколько угодно, но глубоко внутри знает, что я прав. Они все это знают. Вопрос лишь в том, готовы ли они рискнуть вместе со мной.

— Ладно, хорошо. — Стратег тяжело вздыхает и пристально смотрит мне в глаза. — Но если ты разобьешь машину, виноват будешь только ты. Осторожнее со своими желаниями.