Ненавижу, когда Бродерик включает режим «я-знаю-лучше».

— Сегодня вечером ты получишь свое право по рождению. Тебе стоит подготовиться. — Он снова отворачивается к огню и вонзает в меня словесный нож, так и не прикоснувшись к кофе: — Жаль, что еще долгие годы ты не сможешь нормально использовать магию. Хотя это все равно не особо помогло бы.

На мгновение я замираю. Моя грудь тяжело вздымается, а на языке вертятся с десяток ответов, от язвительных до разгромных. Я не виновата, что унаследованная магия просыпается тогда, когда ей вздумается. Что могут пройти месяцы, прежде чем она хотя бы шевельнется, а затем все равно потребуются годы тренировок, чтобы научиться ее применять. Или в том, что с каждым поколением магия, похоже, становится все слабее, словно источник иссякает. Иногда она и вовсе не проявляется. И нечестно тыкать меня в это носом. Я открываю рот, чтобы сказать ему, что он ведет себя, как мудак, но какой в этом смысл? В таком настроении до него не достучаться.

В конце концов, я выхожу из комнаты, тяжело ступая и не говоря больше ни слова.

Я даже не заглядываю в спальню, которую делю с Исидорой. Меньше всего мне сейчас нужно, чтобы она тоже начала капать мне на мозги. Она, как и Кирен, даже не пробовала его отговорить. Может, если бы они попытались, Бродерик бы понял, что я пыталась донести до него все это время. Может, вместе мы смогли бы найти другой выход.

Я срываю свой новый зимний плащ с крючка у двери и выхожу, полная решимости найти дорогу через лабиринт королевского дворца. Мне нужен воздух. Мне нужно подышать. Иначе я задохнусь под тяжестью таких слов, как «долг» и «право по рождению».

Я петляю по коридорам, делая вид, что рассматриваю гобелены и картины, написанные маслом, и ищу выходы. Здесь столько поворотов и закоулков, словно замок не хочет, чтобы я сбежала.

Завернув за угол, я замечаю группу вчерашних посвящаемых. Я прячусь обратно за стену, пока они меня не увидели. Последнее, что мне сейчас нужно, это разговоры с ними.

— Так все и было, — приглушенным голосом говорит кто-то из них.

— Никто из ордена Велезонта никогда бы так не поступил. — Ее спутник с отвращением качает головой.

С каждым словом мой пульс бьется все быстрее. Они говорят не обо мне. Этого не может быть. Откуда им знать, что произошло на моей церемонии Прошения? Я выглядываю из-за угла, стараясь оставаться в тени ниши.

— Я поняла это, как только увидела ее. — Это та самая заносчивая вчерашняя блондинка. — Поверить не могу, что она и правда из линии покровителей. Какое позорище.

Тут больше нечего добавить. Дальше я слушать не хочу. Только не после того, как мой собственный брат был со мной таким снисходительным. На сегодня с меня хватит.

Прижавшись телом к стене, я крадусь за угол и вижу входной зал. Я бросаюсь к двери и не сбавляю скорости, пока не оказываюсь на улице.

Холодный воздух бьет мне в лицо, на ветру танцуют снежинки. Я подумываю вернуться туда, где тепло, но потом поворачиваюсь на верхней ступеньке и смотрю на просыпающийся внизу город. Дворцовый комплекс находится в самой верхней точке Уинтура, венчая его, как корона. Все, кроме верхушек зданий, крыш и шпилей, стеклянных куполов и труб, изрыгающих клубы дыма, скрыто густым туманом.

Я делаю глубокий вдох, но разочарование никуда не уходит. Мне плевать на сплетни, которые распускают эти люди. Но мне не плевать, что Бродерик ведет себя так, будто события этих выходных всех нас спасут. Ну, по крайней мере, его действия.

Проблемы с деньгами — это одна тюрьма. Браки по расчету — другая. Неважно, что ты выберешь, ты все равно останешься в клетке.

Я настолько погружаюсь в свои мысли, что не слышу, как открывается парадная дверь. Мгновение спустя рядом со мной оказывается Кирен.

— Ты не могла просто промолчать. — Он качает головой. — Тебе повезло, что он не оторвал тебе голову.

Я начинаю спускаться по ступенькам, пока он не затащил меня обратно мириться с братом.

— Бродерик ведет себя глупо. Да, у нас на счетах пусто, но нам и не нужно быть богачами.

Есть разница между самопожертвованием и мученичеством. Не то чтобы Бродерик был в настроении это слушать, да и я не в настроении объяснять.

— Он просто хочет позаботиться о тебе, — мягко произносит Кирен, когда мы преодолеваем, кажется, сотню ступеней. В его голосе слышится грусть, пока он идет за мной вниз по широкой лестнице.

Хотела бы я, чтобы это имело для меня значение.

— Я и сама могу о себе позаботиться.

Я едва не поскальзываюсь на свежем снегу, припорошившем мощеную подъездную аллею. Подошвы моих новых сапог — еще одна лишняя трата ради этой поездки — слишком скользкие.

Кирен видит это, но ничего не говорит.

— Мне вернуться туда?

Я вздыхаю. В наших стычках Кирен всегда оказывается между двух огней.

— Нет, останься.

— Пошли. — Он сгибает руку в локте. — Мы идем исследовать Уинтур.