Веспер подходит и сдергивает ткань с… и да, это оказалась золотая клетка.

А внутри нее — подношение Звездам. Жертва, чтобы заслужить их благосклонность. Доказательство того, что я оставила свою прежнюю жизнь позади.

Что я достойна их магии.

Черная птица пытается расправить крылья, бочком переминаясь на жердочке в поисках пространства, которого нет. Для обычного ворона она слишком велика. Я делаю один шаг, и она склоняет голову. На меня с пугающим любопытством устремляется взгляд двух черных глаза-бусинок. В том, как она смотрит, есть что-то почти человеческое, и по моей спине пробегает холодок.

Застежка клетки в форме луны усыпана жемчужными камнями, а прутья не изгибаются в форме колокола. Вместо этого они пересекаются, как решетка-шпалера.

Не обычная клетка. Не обычная птица.

И она все еще наблюдает за мной.

В детстве мама рассказывала мне истории о ведьмах, которые превращались в осценов1. Они улетали на небеса в обличье гигантских черных птиц, чтобы послушать, как Звезды шепчут свои тайны. Когда я стала чуть постарше, Бродерик сказал мне, что ведьмы превращались в птиц, чтобы красть детей из постелей. Мне неделями снились кошмары. В наказание мама заставляла его сидеть со мной по ночам. Она говорила, что это всего лишь сказки. Всего лишь птицы.

И тем не менее, на осценов охотились, пока не истребили их почти полностью. Люди верят, что они приносят несчастье. Я никогда не думала, что увижу одного из них.

Я бы очень хотела не видеть его и сейчас.

Кожа покрывается холодной испариной, и я дрожу на ночном воздухе. Ладони становятся влажными, хватка на ноже ослабевает. Не задумываясь, я пытаюсь перехватить его, когда он выскальзывает, и ахаю: лезвие распарывает мне ладонь. Перекладываю кинжал в другую руку. Рана как раз такой глубины, чтобы пошла кровь. Ничего серьезного, хотя и щиплет, как в семи кругах ада. Я крепко сжимаю ладонь, чтобы остановить кровотечение. Разберусь с этим позже.

Раздается шорох красного плаща. Инквизитор подается вперед. Он не подходит ближе, но на моих щеках расцветает жар. Наличие зрителей делает все только хуже.

Покончи уже с этим.

Я чувствую, как в меня впиваются взгляды, пока дюйм за дюймом ползу к алтарю. Это укрепляет мою решимость, хотя живот все еще сводит.

Я не боюсь испачкать руки. Я держала ягненка, пока отец перерезал ему горло, чувствовала, как он бьется за жизнь, как затихает, а затем помогала приготовить его, чтобы накормить нашу семью. До этого дня мы кормили его и заботились о нем. Он не знал, что нам нельзя доверять, когда мы пришли за ним. Но мы сделали его конец быстрым. Милосердная, но необходимая смерть. Здесь же во всем происходящем чувствуются какая-то фальшь и неправильность.

Запирать дикое существо в клетку — это преступление.

В груди все сжимается, пытаясь удержать бешено колотящееся сердце, словно оно тоже заперто в этой золотой клетке.

Дрожа, раненой рукой я отпираю защелку, а другой сжимаю за спиной кинжал.

Застежка распахивается с легким шипением высвобождаемой магии. Открывая дверцу, я мысленно приказываю осцену улететь, но он продолжает смотреть на меня, словно тоже находится здесь в качестве наблюдателя.

— Прости, — шепчу я и тянусь внутрь.

Птица тычется клювом в кровь, которой теперь перемазана вся моя ладонь.

То, что случится дальше, проще простого. Ну должно бы быть. Мне даже не нужен нож. Схватить ее за шею, как курицу. Быстрый поворот. Быстро и чисто.

Это все, что мне нужно сделать.

Но осцен забирается мне на запястье, царапая кожу когтями. Это поведение не дикого, а прирученного животного.

Сломленного.

Что-то рушится внутри меня, когда я вытаскиваю его из клетки. Я крепче сжимаю рукоять кинжала, чувствуя, как каждый гребаный драгоценный камень впивается в ладонь, словно зубы. Такое красивое оружие для такого мерзкого поступка. Неудивительно, что парень из Леонтии все вытирал и вытирал руки. Некоторые пятна не видны нигде, кроме нашей собственной души.

Моя церемония Прошения требует доказательства того, что я готова шагнуть в новую жизнь. Очевидно, отняв другую жизнь.

Сделай то, что должно.

Слова веспер эхом отдаются в голове. Инструкция, звучащая, как проклятие.

Решимость вспыхивает во мне с такой силой, что я уверена, что вот-вот сгорю заживо. Я двигаю рукой, притягивая птицу ближе, и заглядываю в ее любопытные глаза.

Другого выбора нет.

Я знаю, чего от меня ждут.

Я знаю, что должна сделать.

И действую на инстинктах.

— Лети, — шепчу я и вскидываю руку вверх.

Крылья расправляются. Взмах. Полет.

Когда осцен рвется к звездам над головой и исчезает в проеме, я со звоном бросаю кинжал на алтарь. Меня накрывает волна облегчения.