Элеанор отказалась снова встречаться в Starbucks: сказала, что чувствует себя там слишком старой, словно в восемьдесят пять существовало место, где она могла бы почувствовать себя молодой. Саймон спорить не стал и предложил встретиться у него в конторе в шесть вечера — после якобы долгого дня в суде и уж точно после того, как Матильда ровно в пять заканчивала работу. Теперь всякий раз, когда речь заходила о ней, Саймон говорил так, чтобы посеять подозрение. Нетти призналась, что и правда ей не доверяет. Вот умница.

Пока что завещание, которое обдумывал Саймон, оставалось для его секретаря полной тайной, и крайне важно было, чтобы так продолжалось.

Нетти отпила газированной воды и сказала:

— Мне очень хочется уже закончить с этим, Саймон. Оно у меня из головы не выходит.

— Понимаю. Осталась пара вопросов. Я составил список примерно из трех дюжин благотворительных и некоммерческих организаций, которые хочу предложить вам для завещания. Ваш доверительный управляющий получит право распределять деньги по своему усмотрению.

— А кто мой доверительный управляющий?

— Ну, сейчас это Уолли Такерман.

— Этот мелкий жулик. Чем больше о нем думаю, тем сильнее его презираю.

— Понимаю. Вы упоминали племянницу и племянника.

Она опустила подбородок. Глаза наполнились слезами. Вдруг она стала очень печальной. С трудом сглотнула и сказала:

— Я упомянула их только потому, что вы спросили о родственниках. Понимаете, Саймон, семьи у меня нет. Родители умерли молодыми. Мы с сестрой Роуз никогда не были близки. Если честно, я ее не особенно любила. Теперь и она умерла, а двое ее детей — мои единственные родственники. Грустно как-то, знаете, прожить жизнь без семьи, без родни.

— Знаю людей, которые назвали бы это благословением, — ответил он, но шутка не сработала.

— Мы с Винсом Барнеттом старались, но детей у нас не получалось. Мы были такие молодые.

— Где сейчас ваш племянник?

— Ох, кто его знает? Последнее, что слышала: бросил жену с детьми и сбежал со студенткой.

Саймон вдруг стал осторожнее в вопросах.

— И вы с ним не общаетесь?

— Никак. Лет пятнадцать назад видела его мельком на похоронах сестры. Он со мной почти не разговаривал. Мы просто друг друга не знаем.

— А племянница?

После долгой паузы она сумела слегка улыбнуться.

— Мэгги. Она, конечно, человек получше брата, но я не видела ее уже десятки лет. Понимаете, Саймон, детство у них было нехорошее, и Мэгги сбежала, как только смогла. Ей пришлось уйти от родителей и брата. Она стала ветеринаром и уехала в Африку, где изучает жирафов — по крайней мере, последнее, что я слышала. Мы не общались с тех пор, как она училась в колледже. Она даже на похороны матери приехать не смогла. Грустная семейка, правда?

— Я видел и похуже. А если оставить деньги фонду, в котором она работает?

— На изучение жирафов?

— Уверен, они делают полезное дело. Вы знаете, как он называется?

— Жираф?

Саймон глубоко вдохнул, что-то нацарапал и спросил себя, не тот ли это момент, когда в голове начинается помутнение.

— Нет, некоммерческая организация, где работает Мэгги.

— О нет, конечно. Я даже не знаю, в какой она стране. К тому же она не удосужилась связаться со мной лет тридцать. С какой стати мне посылать ей чек? Я ведь буду мертва, верно? Когда она его получит?

— Верно. В этом и смысл завещания.

— Значит, Мэгги получает неожиданный чек от своей дорогой тети Элеанор, которую она явно забыла и о которой никогда особенно не заботилась, — и что ей делать? Написать мне благодарственное письмо? Я буду мертва, Саймон. Кто прочитает это письмо?

Уж точно не я, — подумал Саймон, хотя вопрос был превосходный.

— Хорошо, хорошо, забудем о семье. Можете вспомнить хоть кого-нибудь — друга, соседа, кого угодно, — кому хотели бы оставить деньги?

— Нет. Вы уже спрашивали. И Уолли спрашивал. Я сказала нет.

— Но Уолли вы оставили приличную сумму.

— Ничего я ему не оставляла.

— Оставили, Нетти. В пункте 14, разделе A, предусмотрен прямой дар Уолли Такерману — четыреста восемьдесят пять тысяч долларов.

У нее отвисла челюсть. Она покачала головой.

— Мерзкий тип.

— Он вам этого не объяснял?

— Конечно нет. То есть, думаю, нет. Если и объяснял, я не помню. Зачем ему такое делать?

Саймон давно искал возможность заговорить о подарке Уолли. Как он и подозревал, Элеанор о нем не знала, потому что внимательно завещание не читала. Она доверяла Уолли — точно так же, как, хотелось надеяться, будет доверять Саймону настолько, чтобы позволить ему просто объяснить положения завещания: пройтись по главным пунктам и быстро проскользнуть мимо мелкого шрифта.

— Понятия не имею, о чем думал Уолли, — сказал Саймон.

— Вы ведь такого не делаете, Саймон?

— Конечно нет. Это крайне неэтично и, вероятно, основание для лишения адвокатской лицензии.

— Юридическая тарабарщина. Пожалуйста, не пользуйтесь моей доверчивостью.