Элис ещё до поступления в аспирантуру по аналитической магии в Кембридже знала, что профессор Джейкоб Граймс, пожалуй, не для каждого станет научным руководителем мечты. Её руководитель в Корнелле, добродушный молодой учёный по имени доктор Миллс, отнёсся к выбору скептически, когда Элис впервые показала ему свой список.

— Похоже, ты твёрдо решила учиться за границей, — сказал он.

— Ну, здесь они уволили всех коммунистов.

— Справедливо, — согласился доктор Миллс. — Но я всё же предпочёл бы Англию Франции. Там тебе подходит всё, кроме Граймса.

— В лингвистической магии он лучший в мире, — сказала Элис.

— О, работы у него превосходные, — сказал доктор Миллс. — С этим никто не спорит. Только, по слухам, его аспиранты не очень… счастливы.

— Что это значит?

— Ну… для начала, он очень требователен к ним. Они, как правило, быстро выгорают. И процент защит у него не слишком хороший.

— Насколько всё плохо?

— Думаю, примерно половина не доходит до защиты.

Элис, которой до тех пор везло лишь на добрых, отзывчивых преподавателей, не представляла, насколько плохим может быть научный руководитель. Тогда она считала: если не ладишь с профессором, виноват сам. И просто решила, что непременно попадёт в ту половину, которая заканчивает.

— Но я хочу работать с лучшим специалистом в нашей области, — сказала она. — Я хочу найти работу.

Это доктор Миллс понимал. Хорошую работу в магии находить становилось всё труднее. Каждый восторженный студент мечтал стать магом, но рынок переживал не лучшие времена. По обе стороны Атлантики консерваторы уже несколько лет оставались у власти, а значит, финансирование университетов урезали, кафедры сокращались, возможности исчезали. Большинство университетов перестали давать магам бессрочные контракты, когда выяснилось, что их исследователей больше занимают пустяки и эзотерика, чем создание чего-нибудь полезного, прибыльного или хотя бы отдалённо похожего на следующее ядерное оружие. Настала эпоха технологических революций, квантовой физики, кабельного телевидения с более чем тремя каналами и персональных компьютеров. Магия осталась позади. Магия годилась только для званых ужинов. С магией на работу не брали.

А вне университетов магии не существовало. Университеты давали мел, силлабарии, хранилища пентаграмм. Университеты издавали журналы, которые решали, какие заклинания действительны, а какие нет. Конечно, существовали и маги-самоучки — обычно аспиранты, вылетевшие с программы, обладатели магистерской степени без права продолжать обучение либо выпускники, которых вовсе не приняли в аспирантуру. Совсем уж без средств они не оставались: многие сами добывали мел, устраивали любительские конференции и публиковали в низкорейтинговых журналах статьи о своих замечательных открытиях. Некоторые из этих открытий, к слову, были весьма интересны. Настоящий секрет Полишинеля заключался в том, что порой самоучки находили такое, чего не могли вообразить даже профессора с бессрочными контрактами. Но в «Аркане» этого всё равно не напечатают, а значит, доверия оно не заслуживало.

— Я напишу тебе лучшую рекомендацию, какую смогу, — сказал доктор Миллс. — У тебя хорошие шансы везде, куда ты подашь документы. На твоём месте я бы не тревожился. Но всё же будь осторожна, Элис. На этом этапе кажется, будто самое главное — поступить. Однако помни: на кону не только одобрение научного руководителя. И в жизни есть нечто помимо магии.

Хорошо ему говорить, подумала Элис: сам-то уверенно шёл к бессрочному контракту. Она мысленно подшила его слова в папку «банальности от взрослых, которые думают, будто лучше тебя всё знают», после чего благополучно о них забыла.

В Кембридже предупреждения зазвучали вдвое громче. Аспиранты, даже далёкие от магии, сочувственно смотрели на Элис, когда она объясняла, что приехала работать с Граймсом. Другие преподаватели находили повод спросить, справляется ли она. А ещё была Оливия Кинкейд — единственная, кроме Элис, аспирантка профессора Граймса: одутловатая девушка, которая весь первый год Элис в Кембридже, казалось, беспрерывно плакала, а на втором загадочно исчезла. К третьему году Элис, когда Оливии полагалось уже защититься, она странным образом всё ещё не закончила обязательные курсы.

— Он чудовище, — без обиняков заявила Оливия за несколькими пинтами эля в первый же вечер их знакомства. — Он настоящий социопат.

— В каком смысле? — спросила Элис.

— Скоро сама узнаешь, — расплывчато и драматично ответила Оливия, отчего Элис тут же записала её в истерички.

На четвёртом году Оливия взяла отпуск по состоянию здоровья, вернулась на занятия на три недели, а затем бесследно исчезла. Больше никто на кафедре о ней не слышал.