Одно преимущество в Аду у Элис всё же было: она умела собираться в долгие походы, точно знала, какая обувь и какие рюкзаки нужны, чтобы провести на ногах несколько дней. Посуда? Нет, у неё есть лембас. Тёплая одежда? Да. Мел и ножи? Безусловно, да. До приезда в Англию она любила активный отдых. В Корнелле почти каждые выходные ходила по тропам в ущельях. Выросла в Скалистых горах. Ходила в походы по Йосемити и Аппалачской тропе. Именно поэтому она поверила, что справится и с этим путешествием. Уж Белые горы она одолела. Неужели Ад намного хуже?

Впрочем, теперь всё это казалось воспоминанием из прошлой жизни. Элис уже очень давно не ходила в походы. И не лазала по скалам, если честно. До Кембриджа у неё было столько увлечений. Когда-то она знала, каков на вкус свежий воздух. Столько лет в лаборатории Граймса превратили её в упыря, живущего на консервированных супах и крекерах. Когда же она докопалась до самого дна шкафа, то поразилась, что походный рюкзак вообще ещё там.

— Очень здорово. — Питер устроился поудобнее, положив голову на рюкзак, и сложил руки на груди.

Она уставилась на него.

— Ты не взял одеяло?

— Наверное, забыл.

— А о том, что придётся спать, ты не подумал?

— Ну, я не раз ночевал в лаборатории, помнишь? Там одеяла не требовались.

— Мёрдок, здесь дубак. — Элис села. Какая-то её часть уже об этом жалела, но предложить было необходимо. Иначе он выглядел совсем уж жалко. — Хочешь, поделимся?

— А… ну, оно вроде маловато.

— Оно разворачивается дальше. — Она приподняла край. — Видишь?

Он моргнул, раздумывая.

— Я просто ноги под него засуну.

— Уверен?

— Этого хватит, чтобы согреться.

— Как хочешь.

Питер придвинулся. Последовала обязательная неловкая возня руками и ногами, пока оба нащупывали границы — телесные и эмоциональные, — но в конце концов они улеглись так, чтобы одеяло хотя бы слегка прикрывало нижнюю половину Питера, а сами они не оказались невыносимо близко.

— Ну, спокойной ночи, — сказал Питер.

— Спокойной ночи, — пробормотала Элис.

В походах Элис всегда спала плохо. Ей не нравилось ночью оставаться под открытым небом без хотя бы пяти прочных стен, отделявших её от всего, что желало ею пообедать. Здесь тревожиться следовало ещё сильнее: под безлунным, беззвёздным небом Ада, среди дюн, где пряталось невесть что. Но усталость пересилила всё — как, по правде говоря, и ровное, размеренное дыхание Питера, знакомое, словно колыбельная. Очень скоро Элис крепко уснула и, чудесным образом, впервые за долгие месяцы не увидела снов.

КАЖДОМУ, КТО УЧИЛСЯ НА МАГА, СОВЕТОВАЛИ хотя бы подумать о карьере в другой области, прежде чем выходить на рынок труда. «Альт-академия», называли это — словно какой-то панковский, бунтарский образ жизни, словно провал в единственном деле, которому тебя учили, делал тебя крутым. Но уже на середине аспирантуры Элис поняла: ничего, кроме магии, для неё попросту не существует. Она либо получит постоянную должность мага, либо умрёт. Иной жизни, которую стоило бы прожить, она не представляла.

К тому же никто всерьёз не верил, что альтернативная карьера ничуть не менее престижна (или, как говорили чаще, что стыдиться тут совершенно нечего). Ещё меньше верили собственным заверениям, будто вне университета больше платят, мягче график, меньше стресса, надёжнее работа и счастливее жизнь. Они говорили: О, маги прекрасно устраиваются в консалтинге. Говорили: Работодатели ценят критическое мышление и умение решать задачи. И ещё: В частном секторе погибает меньше людей.

Эти афоризмы изрекали профессора с бессрочными контрактами, которые уже поймали золотого гуся и могли спокойно жить, зная, что ужасы их студентов им никогда не грозят. «О, он ушёл в частный сектор», — говорили они так, словно «частный сектор» был таким же эвфемизмом, как ферма, куда отвозят старых больных собак. Говорили доброжелательно и снисходительно, но интонация выдавала истинный смысл: альтернативная карьера означала провал. Жизнь разума, свободного от коммерции, была единственной жизнью, достойной того, чтобы её прожить.

Конечно, можно было спросить, зачем вообще подвергать себя всей этой нелепице. Но здесь ход мысли большинства учёных, сознавали они это или нет, повторял логику пари Паскаля. Согласно пари Паскаля, можно верить в Бога или не верить, однако, если сделать неверную ставку и жить так, словно Бога нет, лишишься бесконечного чуда Небес. Точно так же можно верить, что тебе повезёт на академическом рынке труда, или не верить; но, сделав неверную ставку и сойдя с дистанции, лишишься бесконечных чудес Жизни Разума. Правда, как и с Небесами, никто из поколения Элис этой Чудесной Жизни Разума ещё не испытал. Но все профессора уверяли, что она существует, и потому молодые учёные продолжали брести вперёд.