— Но мы не в гиперболическом пространстве, — сказала Элис. В гиперболическом пространстве она разбиралась плохо, однако это по крайней мере казалось очевидным. — Мы бы знали. Вокруг были бы всякие… уродливые коралловые узоры, а не эта плоская равнина…

— Вообще-то нет, — сказал Питер. — В том-то и смысл. Изнутри оно, разумеется, будет выглядеть плоской равниной. Странные кораллы мы видим потому, что трёхмерными глазами представляем двумерное гиперболическое пространство. Но мы не четырёхмерные существа и потому не способны увидеть все странности трёхмерного гиперболического пространства. Кривые линии кажутся нам прямыми.

— Ой, прекрати. — Математика, как всегда, вызывала у Элис острое желание заплакать. — В чём смысл?

— Смысл в том, что мы можем просто направиться к этой вершине. — Питер постучал по верхушке спирали. — К центру Ада, точке, откуда видны все остальные круги.

— Конечно, — сказала Элис. — Если эта точка существует. Если пространство гиперболическое. Чего мы не знаем.

— Мне кажется, скорее всего, оно такое, — сказал Питер. — Иначе как объяснить тот странный вид сверху?

— Но это была не псевдосфера, а всего лишь хтонический поток.

— Не думаю, Ло. По-моему, так Ад подсказывал нам свою геометрию.

Элис это не убедило.

— А по-моему, Ад просто издевался над нами. Вероятность ничуть не меньше.

Они уставились на блокноты. Зашли в тупик. Две карты — и ни одной веской причины предпочесть одну другой.

— Вот бы измерить здесь скорость света, — уныло произнёс Питер. — А заодно размер известной хтонической вселенной.

— Очень полезно, — сказала Элис. Теперь ей было ясно: решать придётся исходя из практических соображений. Дай Питеру волю — он убьёт весь день на рассуждения о геометрии. — Думаю, нужно идти по порядку.

Питер застонал.

— Но это же напрасная трата времени.

— Как и поход к мифической вершине, существование которой под вопросом!

— Вершина — короткий путь. С неё не придётся переворачивать каждый камень внизу: мы сразу увидим всё и просто… не знаю, прыгнем куда надо…

— Хорошо, — сказала Элис. — Допустим, твоя вершина существует. Куда ты с неё прыгнешь? Какие грехи, по-твоему, совершил он?

Наступило молчание. На этот раз у Питера не нашлось готовой отповеди. Оба подумали об обугленных заживо студентах младших курсов и о том, считалось ли это убийством или всего лишь ложью. Об Оливии Кинкейд, Элспет Байес и всех студентах, которые так и не защитились. Обо всём, что профессор Граймс совершил за свою легендарную карьеру, и обо всём, чего они не знали. А Элис, кроме того, думала о холодном смехе, о впивающихся в плечо пальцах, о горячем дыхании на лице и жжении на коже.

— Ну, — легко произнёс Питер, — в том-то и вопрос.

Некоторое время оба молчали. Отвечать на этот вопрос они не хотели. Не хотели даже приоткрывать эту дверь. Иначе пришлось бы признать очень многое. А Элис по крайней мере к таким признаниям готова не была.

— Думаю, нужно обыскать все круги. — Элис обняла себя за плечи. — Давай… давай просто действовать основательно.

Питер словно хотел добавить что-то ещё. Но мгновение спустя сдался.

— Ладно. — Он закрыл блокноты. — Тогда придётся двигаться быстро. У нас всего семь дней. Меньше одного на каждый круг.

— Откуда ты взял семь дней? У меня вдвое больше.

— Но свитки Гекаты…

— Из свитков Гекаты следует, что смертные способны пробыть в Аду лишь семь дней, после чего умирают из-за телесных потребностей, — сказала Элис. — Я истолковала это как предупреждение о недостатке еды и воды, а не как жёсткое ограничение.

— Любопытно. — Питер нахмурился. — А я перевёл это как предел для души.

— Если бы она имела в виду предел для души, то так бы и написала, — сказала Элис. — В греческом это отдельное понятие. Это подтверждают восьмая, десятая и двенадцатая книги…

— Хорошо, хорошо. — Питер поднял руки. — Ты права.

— В любом случае Геката не могла предвидеть появление лембаса и Неиссякаемых фляг, а значит, мы способны продержаться намного дольше, чем она предполагала, — сказала Элис. — Не стоит всерьёз воспринимать мнение о еде, высказанное до двадцатого века.

— Нет, ты права. — Питер задумчиво кивнул. — Я никогда прежде так не смотрел на тексты.

— То есть с точки зрения пристального чтения?

— Просто… не знаю, я никогда не учитывал время написания, социальный контекст автора и всё такое.

— Историзация, Мёрдок. Так это называется. Ты что, принимаешь всё прочитанное за чистую монету?

— Ну, если расчёты сходятся.

— Невероятно, — сказала Элис. — Вот почему все ненавидят логиков.

— Это комплимент, Ло. Я проявляю уважение к твоей дисциплине.

— Не утруждайся, — сказала она, хотя в груди по-дурацки затрепетало. Когда-то работа в лаборатории была именно такой: шпильки Питера, её возражения; столкновение двух разных методологий, после которого они неизменно приходили к компромиссу, более близкому к истине. Ох, как же больно — Элис не понимала, как ей этого не хватало. — Звучит снисходительно.