Они быстро свернули лагерь и запихнули всё в рюкзаки. Элис потянулась и, вставая, поморщилась. Она забыла, как сильно скалолазание терзает мышцы. Болело всё тело, при ходьбе подгибались колени. Последние месяцы она отвратительно с собой обращалась: почти не спала, едва ела и уж точно не тренировалась. Хотелось верить, что оставшиеся испытания Ада будут скорее метафизическими, чем физическими. Надо было хоть раз отжаться.

Питер прочистил горло.

— Кстати, Ло?

С тревогой Элис заметила, что лицо у него стало цвета мха. Казалось, он пытается проглотить собственный язык.

— Я просто… хочу, чтобы ты знала: я очень тебя уважаю.

Элис захотелось, чтобы земля поглотила их обоих.

— Ох, только не надо.

— Как и твою телесную неприкосновенность. И мне очень жаль, если я сделал что-то, от чего тебе стало неуютно.

— Боже мой, Мёрдок, прошу тебя…

— Поэтому мне кажется… то есть, думаю, больше нам не стоит делить одеяло. Я просто потерплю холод. Во сне он мне не помешает. По-моему, во сне можно вынести всё. А если я могу как-то помочь тебе чувствовать себя безопаснее… то есть спокойнее рядом со мной…

— Мёрдок. — Она закрыла лицо ладонями. Как же это несправедливо, подумала Элис. Будто она никогда не видела его спящим. Будто не сворачивалась рядом с ним столько раз, пока их дыхание не сливалось в едином глубоком ритме и оба не начинали бормотать о звёздах и числах, а гипотезы не перетекали в сновидения. Когда-то всё было так легко. А теперь они делили место, словно чужие. — За. Ткнись.

Он не заткнулся.

— Мы даже можем спать по очереди, если хочешь. Посменно. Всё, чтобы тебе было… о боже. — Его глаза расширились. Он указал рукой. — Стена.

Элис обернулась. Нагромождение костей на глазах становилось прозрачным. В панике она протянула руку, и пальцы прошли прямо сквозь кость, словно стена была всего лишь мерцающим миражом. Тот продержался ещё несколько секунд и окончательно растаял, и со всех сторон их вновь окружил бескрайний серый ил.

— Выхода нет, — пробормотала Элис. Этой строкой открывался трактат Пенхалигона. При первом чтении она пробежала эпиграф глазами, решив, что Пенхалигона опять потянуло на поэзию. Но оказалось, что именно так Ад и работает — в самом буквальном смысле. — Выход один — пройти насквозь.

В теории всё было логично. Душам, которые прошли бюрократический контроль, не следовало разгуливать обратно на Асфоделевые поля. Весь учёт пошёл бы наперекосяк. Нельзя просто решить, что наказание тебе не нравится, и вернуться в Лимб. Элис стоило это предвидеть, но всё же оттого, что пройденный путь стирался за спиной, ей стало страшно. Теперь на кону было всё. Либо они добьются успеха, либо умрут.

Но едва стена исчезла, из земли потекли серые усики тумана и с любопытством закружились вокруг них — ныряли и вились, будто были разумны, будто прислушивались к мыслям и чувствам, пытаясь понять, кто пришёл и зачем. Затем усики снова завернулись внутрь, сгустились и свились в спираль, задрожав, словно под барабанную дробь мага перед главным фокусом, после чего разошлись в стороны, как распахивающийся занавес. Вот, сказал Ад. Полюбуйтесь.

— Это что?.. — Питер поднял голову, прослеживая взглядом колокольню до самого оранжевого неба. — Невозможно.

— Но Ад подстраивается под нас, — пробормотала Элис. До этого момента разрозненное приложение Пенхалигона об Аде и темпоральности оставалось ей непонятно. — Ад — зеркало.

Восемь кругов Ада отражали мир живых. В этом сходились почти все древние мифологии. Столько древних обрядов совершалось так, словно жизнь продолжалась и в Аду. Скорбящие клали монеты под языки умерших, чтобы оплатить им переправу; хоронили вместе с ними любимых животных и сокровища. Душу недавно умершего сбивало с толку насильственное отлучение от жизни. Ад должен был напоминать привычный мир, иначе душа никогда не смогла бы двинуться дальше.

Эта теория не была общепринятой, но объясняла, почему Ад Данте населяли поэты, художники и политики, которых тот лично знал при жизни. И почему на картинах буддийского ада встречались все обрядовые атрибуты китайских дворцов: сады, пруды и гаремы наложниц. И почему в греческих и месопотамских представлениях о загробном мире существовали аккуратные, упорядоченные системы судей, привратников и счетоводов с записями и весами, обрабатывающих очереди мертвецов так же, как паспортные столы обрабатывают граждан. В конечном счёте люди предпочитали предсказуемый порядок знакомой бюрократии. Грехи обретали смысл лишь внутри нравственной вселенной человека, состоявшей из его близких, кумиров, соперников и жертв. Данте видел философов и политиков. Эней — призраков былых воинов. Сильнее всего ранит знакомое. Если бы Элис пришлось гадать, нравственная вселенная профессора Граймса — полный перечень того, что его радовало, причиняло ему боль и тех, перед кем он мог провиниться, — не простиралась дальше кембриджского вокзала.