Элис бы вывернулась из-под него, но Питер всё ещё дрожал — немного, подумала она некстати, как мужчина после секса, — и она решила не мешать ему пережить эту минуту. Откинула голову и закрыла глаза, наслаждаясь сладкой усталостью, пульсировавшей в руках и ногах.

Господи боже. Она давно не ощущала такой боли. Да, Элис была истощена, но эта пульсирующая ломота — громкое напоминание, что она довела тело до предела, а оно не сломалось; больше того, что у неё вообще было тело, способное на такое, — приносила удовольствие.

Элис старалась сосредоточиться на приятном жжении. Не на тепле Питера, прижатого к её груди. Не на нелепости того, что Питер лежал на ней, — по сравнению со скалолазанием в Аду именно это почему-то казалось самым абсурдным обстоятельством. Не на странном шевелении в животе из-за его уязвимости, из-за того, что он от неё зависел, и не на том, как мало удовлетворения это ей принесло, хотя столько времени Элис мечтала, чтобы Питер показал хоть какую-то слабость. Но слабость лишь делала его человеком, а чем человечнее он казался, тем больше её озадачивал.

Наконец рыдания стихли.

— Прости. — Питер отстранился от неё и сел. — Мне ужасно стыдно.

— Не нужно, — пробормотала Элис, не открывая глаз.

— Мне просто так страшно. Кажется, никогда в жизни я не боялся сильнее.

— Это естественно.

— При каждом движении мне кажется, что я упаду. Каждый раз, когда отпускаю руку, кажется, всё сейчас закончится.

— Чтобы упасть, нужно постараться. — Элис села и похлопала его по колену. — Доверься телу. Ты не упадёшь.

Она не стала рассказывать, как часто скалолазы срываются и как это приятно. Потрясение от внезапного освобождения. Короткий миг, когда всякий контакт со стеной пропадает, все опоры исчезают. Невесомость после. Удар. В Колорадо люди вечно бросались со скалы в разных нелепых позах, лишь бы рассмешить друзей.

Иногда Элис делала это нарочно. Отпускала зацеп почти у самой вершины трассы или позволяла пальцам соскользнуть с выступов, предназначенных для новичков. Именно такие нравились ей больше всего. Они были надёжными, выпуклыми, чтобы повторять изгиб пальцев. Соскользнуть с них стоило немалых усилий. Нужно было хотеть упасть.

Ей нравилась зыбкость всего происходящего. Как быстро устремится навстречу земля, если хоть на миг перестать быть внимательной. Если выдохнуть, смириться и просто. Разжать. Руки. Было приятно уметь падать. Нащупывать самое худшее. Знать, что такой выход существует.

Элис поняла, что сейчас это знание ничем не поможет, и оставила его при себе.

— Сможешь продолжить? — Она оглянулась через плечо и поймала на себе страннейший взгляд Питера.

Элис не могла его понять. Нет, не восхищение. Уж точно не желание. Скорее беззащитность — широко распахнутые глаза, приоткрытый рот; детская открытость, пожалуй, точнее не скажешь. Ей это не нравилось. Слишком знакомо. Напоминало о ней самой, о них двоих, какими они больше не были. Заставляло её что-то чувствовать — а это было недопустимо, ведь за последний год Элис и Питер решили, что лучше всего рядом друг с другом притворяться, будто оба сделаны из камня.

Мгновение тянулось — так долго, что Элис уже открыла рот, лихорадочно подыскивая хоть что-нибудь, чем можно нарушить молчание. Но всё прошло. Питер моргнул и опустил взгляд, провёл ладонями по бёдрам, а потом развернулся на коленях и посмотрел вниз, по другую сторону стены.

— Боже мой.

Элис подползла к нему.

Сначала она решила, что смотрит на море: первым впечатлением стало тошнотворное бурлящее движение, ровное кипение огромной массы. Я сплю, подумала она. А затем: О нет, только не опять. Такое иногда случалось — вообще-то, постоянно. Стоило расфокусировать взгляд, и по краям начинали вползать всевозможные фантастические вещи: многоголовые змеи, волки, пожиравшие солнце. Знакомая, изучавшая нейробиологию, однажды объяснила Элис, что зрение во многом опирается на память: мозг распознаёт узор и достраивает остальное. Увы, хранилище памяти Элис трещало по швам. Механизм сопоставления сломался, и мозг дополнял узоры самыми неподходящими вещами. Доски превращались в автостоянки. Яблони — в распятого Иисуса. Часто в очереди к кассе «Сейнсберис» Элис видела на ленте вместо кочанов капусты трупы.