В «Меноне» Платон отстаивал теорию анамнесиса — души бессмертны, знание врождённо, а обучение есть лишь процесс повторного открытия того, что было забыто. Разум удерживает знание, которое всегда находилось внутри. Когда раб учится геометрии, он не совершает открытия, а лишь припоминает то, что когда-то знал. Что же тогда Платон сказал бы об Элис? Забывала ли она сейчас лишь смутные истины, которые мешали разуму? Или забывала и всё врождённое знание?

Кем я стану, превратившись в пустой сосуд? — думала она. — Каково это — быть ничем?

Ничто, пустота, ноль — какая интересная идея. Целые философские школы стали возможны лишь благодаря признанию нуля. Мысль Элис споткнулась о популярную загадку для первокурсников — силлогизм, который повторяли так часто, что его посылки и вывод обрели ритм детского стишка.

Ничто не лучше вечного счастья.

Тост с сыром лучше, чем ничего.

Разве отсюда не следует, что тост с сыром лучше вечного счастья?

Вот было бы славно, подумала Элис. Тост с сыром здесь, на краю света.

Веки стали такими тяжёлыми. Чтобы не опускать головы, требовалось слишком много сил — впрочем, даже паника требовала слишком много сил, — поэтому Элис позволила себе целиком обмякнуть. Голова глухо упала на песок. Она ощутила лёгкое возбуждение — то тайное удовольствие от мысли о собственной гибели, которое, несмотря ни на что, никогда не исчезало полностью. Всё-таки это случилось и со мной, подумала она, хотя я боялась, что никогда не случится. Я уйду, как Крипке, и вскоре никакой меня не останется. Как же это увлекательно. Я никогда не знала, каково это — не быть. А теперь смотрите мой последний фокус: я исчезаю!

— Эй.

Что-то твёрдое ткнуло её в плечо. Элис застонала и вяло отмахнулась. Дайте мне спокойно исчезнуть.

— Вставай. Не так уж тебе и плохо.

Элис застонала настойчивее.

— Да тише ты. — Две руки подсунулись под туловище и перевернули Элис на спину. Она приоткрыла один глаз и увидела полый изгиб птичьего черепа над худым ярким лицом. Рядом сидел самодовольный кот и помахивал хвостом.

— Господи, — сказала Элспет. — Ну и вид у тебя.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Когда Элис пришла в себя, они сидели на носу «Нейрата», а берег едва заметной полосой тянулся позади. Архимед довольно устроился на коленях у Элспет. Его передние лапы были аккуратно перебинтованы, повязки завязаны точными маленькими бантиками. Элспет провела тыльной стороной указательного пальца вдоль его хребта, и кот выгнулся навстречу прикосновению, замурлыкав.

Элис выпрямилась.

— Элспет?

— Да.

— Сколько лет этому коту?

Элспет моргнула и склонила голову набок, словно эта мысль впервые пришла ей в голову. Она постучала пальцем по носу Архимеда, и тот чихнул.

— Он всё ещё пьёт из той самой миски?

— Какой миски? — Элис напрягла память. — Той штуки в саду?

— Боже мой. — Элспет рассмеялась. — Мы превратили её в Неиссякаемую флягу, чтобы не приходилось постоянно доливать воду. Она до сих пор там?

Архимед потёрся щекой о локоть Элспет, подталкивая её снова погладить его по спине. Потом вытянулся у неё поперёк ног, сделавшись чуть ли не вдвое длиннее, и так и замер. Вид у него был чрезвычайно довольный.

— Ты только посмотри на себя. — Элспет подалась к Элис. — Научилась одеваться совсем как они.

Элис опустила взгляд и смущённо провела пальцами по рёбрам кота.

— Решила, что доспехи мне не помешают.

— Где ты их взяла? — Элспет оглядела бледное лицо Элис, засохшую кровь на щеках и руках, потом покачала головой. — Неважно. Могу себе представить.

— Они спасли мне жизнь, — пробормотала Элис. Коту следовало отдать должное. — Остановили их клинки.

— Значит, их больше нет? — с тревогой спросила Элспет. — Ты видела, как они растворились?

— Всех троих, одного за другим. — Элис вспомнила Теофраста, неподвижного и покорного в объятиях Магнолии. — Всё кончено.

— Но почему вода не подействовала на тебя?

Элис закатала рукав. Рука превратилась в красную пятнистую мешанину — там всё ещё шла химическая реакция. Белые линии расплылись; по краям они пузырились и пенились там, где забвение вступило в борьбу с постоянством. Даже магия профессора Граймса не могла противостоять Лете: линии тускнели, вода побеждала.

Элспет провела пальцем по руке Элис, беззвучно шевеля губами, пока читала.

— Это с тобой сделал Граймс?

На этот раз Элис не стала оспаривать переходность глагола.

— Угу.

— И ты ему позволила?

— Он сказал, что так я стану лучшим магом.

— Стала?

— Уверена, он так думал, — сказала Элис, потому что только этот ответ казался честным. — Уверена, он на это надеялся.

Произнося это, она внутренне сжалась, но Элспет лишь кивнула. На её лице не было гнева. Она не отпускала руку Элис и прохладными пальцами гладила влажную кожу. Обе молча смотрели, как по руке Элис растекаются цвета, как белый мел смешивается и борется с чёрной водой, пока белые линии не замерцали бледно и наконец не исчезли.

— Значит, ты… — Элспет указала на виски Элис. — С головой всё по-прежнему в порядке? Понимаешь, где находишься?

— Думаю, да.

— Всё ещё помнишь?