В этом случае — да. Вперёд с грохотом устремилась волна чёрной воды, а когда она схлынула, Ника Крипке не было.

Элис сидела и смотрела на пустые волны.

Вот и всё, что требовалось. Элис не верила, что вода способна быть такой неподвижной. Волны перестали бурлить; поверхность стала гладкой, как стекло, — обманчивой. Несколько секунд, и целая жизнь боли начисто стёрта, забыта вселенной. Ни наказания, ни искупления — только небытие. Словно Ника Крипке никогда не существовало. Вот засранец, подумала Элис. Везучий, везучий засранец.

Она услышала мягкие шаги по песку, затем скрежет обнажаемого клинка.

Элис обернулась и подняла голову. Над ней возвышалась Магнолия с ножом в опущенной руке. Теофраст шёл следом. Они вырвались из ловушки — как, Элис не знала. Оба смотрели на волны, в чёрной воде которых спиралями исчезали последние следы мужа и отца. Магнолия запрокинула голову. Из горла вырвался жуткий стон без слов. К ней присоединился Теофраст. Его пронзительный визг сплёлся с низким хрипом матери, и на мгновение показалось, будто воет весь мир.

— Мне жаль, — слабо сказала Элис. Ей и правда было жаль, хотя всё это сотворила она.

Теофраст приблизился.

Он был таким маленьким. Наверное, на момент смерти ему было около десяти, но даже для своего возраста он был мал. Едва доставал матери до пояса. Элис задумалась, звал ли его кто-нибудь Тео. Он так походил на Тео. Имя-шёпот для мальчика-былинки; мягкие худые конечности скрыты под всеми этими чужими костями. Но всё же достаточно сильные, чтобы поднять клинок и опустить его.

Элис закрыла глаза в ожидании удара. Всё будет не так страшно, сказала она себе. Немного боли, давление в шее — и всё кончится. Тогда душа сможет свободно улететь туда, где находится Питер, и, даже если это место — нигде, нигде вполне сгодится.

Удара не последовало. Элис подняла взгляд. Рука Магнолии лежала на плече Теофраста. Мать и сын неподвижно смотрели на неё. Элис пыталась, но не могла прочесть никаких чувств на измученных, чуждых лицах.

Магнолия наклонилась и обхватила Теофраста под мышки. Это было самое человеческое движение, которое Элис от неё видела, — быстрые, привычные объятия матери. Магнолия подняла Теофраста и усадила себе на бедро. Затем тяжело зашагала с берега к воде.

— Нет. — Элис попыталась приподняться на локтях, и спину пронзила чудовищная боль. Встать она не могла. — Стой, не надо…

Магнолия её не замечала. Губы задвигались у самого уха Теофраста. Он кивнул. Магнолия продолжила идти к реке с неколебимой целеустремлённостью, ровно переставляя ноги. Теофраст прижался к её шее.

— Подожди, — снова сказала Элис, но тут поняла, что больше сказать ей нечего.

Что она теперь могла предложить Магнолии? Путь обратно к человечности? Это было не в её власти.

Оставалось лишь позволить им закончить то, что начала она.

Мать и сын шаг за шагом входили в глубину, пока волны не сомкнулись у них над головами. Тогда воспоминания начали отслаиваться. Сначала мелочи, удивительно яркие в черноте. Игрушечная тележка. Коробка цветного мела; детская доска, покрытая белыми и фиолетовыми цветами. Потом воспоминания закружились и потекли наружу — то, что сильнее всего определяло Магнолию, то, за что она держалась, хотя год за годом стачивала всё остальное. Сияющее лицо Теофраста. На нём тонкие очки в проволочной оправе — ну конечно, он носил очки. Ступени, ведущие на сцену. Ослепительный свет. Глянцевая деревянная обшивка трибуны. Свет такой яркий, что все лица расплываются в ничто. Пот скапливается на ладонях. Потом аплодисменты — оглушительные, сотрясающие пол, сотрясающие кости, вытряхивающие тебя из собственного тела. Все эти глаза размером с обеденные тарелки, голодные взгляды, устремлённые на тебя. Магнолия разматывалась, а зачарованная Элис смотрела на жизнь, которой всегда, как ей казалось, желала.

Когда-то она так восхищалась Магнолией.

На первом курсе Элис однажды тайком пробралась на доклад Крипке. Коллоквиум предназначался только для аспирантов и преподавателей, но Элис проскользнула в дверь, когда проверяющие билеты отвернулись, а после того, как она заняла место, вопросов ей уже никто не задавал.

Потом начался доклад, и Элис замерла в восторге. Одно только исследование было гениальным. Прочти Элис лишь статьи Магнолии — и этого хватило бы, чтобы влюбиться. У неё был чудесный стиль. Позднее академический истеблишмент сочтёт лиричность доказательством недостатка методологической строгости, но тогда Элис поразило, как Магнолия умеет заставить петь самые сухие цепочки логики.