Лодка подошла уже совсем близко. На носу Элис увидела фигуру — существо, целиком облачённое в белое, сияющее на тёмном горизонте так ярко, что смотреть было больно. Пришлось прищуриться. Элис различила лишь самые смутные очертания: фигура помогла Градусу подняться на борт и подала ему чашу. Градус жадно запрокинул чашу и пил, вздымая плечи. Тогда от него стали отслаиваться широкие полосы памяти. Его серость напоминала распоротое брюхо рыбы, из которого в океан вываливались все внутренности и нечистоты. В этом месиве Элис увидела мерцающие образы. Они подтверждали худшие подозрения: сплетение тел, брызги крови, тень огромного тощего вяза. Но она не стала всматриваться. Теперь это, по её мнению, уже не имело значения.

Потом Градус перестал быть Градусом и стал мерцающим сиянием — бесплотным совсем не так, как Тени. Ибо Тени были отпечатками, неотступным прошлым, а этот Дух-Не-Градус был неопределённым будущим, блистательным в своих возможностях. Дух-Не-Градус отвернулся и сел на носу лицом к обещанному берегу.

— Подожди… — Элис протянула руку в глупой надежде, что лодка заберёт и её.

Но фигура в лодке словно улыбнулась и убрала руку. Не из жестокости; лишь признавая правила, которые полагалось знать и Элис.

Лодка удалилась. В её кильватере к Элис устремилась настойчивая волна. Конечности обмякли; сопротивляться не было сил. Но эта волна не пыталась затянуть её под воду. Напротив, она упорно несла Элис к берегу, будто у воды выросли руки и она вышвыривала её прочь. Не ты, говорила она. Ещё не время. Вода бережно подталкивала Элис, пока та не оказалась на песке, свернувшись на боку, сразу за пределами досягаемости реки.

Там она и лежала — ошеломлённая, дышащая — и смотрела, как волны подбегают ровно настолько близко, чтобы поздороваться.

Наконец она заметила боль в руке.

Элис поднесла руку к лицу и с изумлением смотрела, как чёрная вода просачивается под края татуировки. Столько ночей она щипала и растирала кожу, теребила почерк профессора Граймса. Ей казалось, эти резкие белые линии не потускнеют, если только не срезать их вместе с собственной плотью. Но теперь края надписи шипели и пузырились везде, где их касалась вода. По всей коже горели маленькие химические реакции. Было больно, но не больнее спичек, обжигающих мокрые кончики пальцев. К тому же боль меркла рядом со всепоглощающим облегчением. Элис чувствовала, как из черепа исчезает напряжение; как спадает огромная тяжесть, с присутствием которой она жила так долго, что замечала её лишь теперь, когда та отпустила.

Она проверила память. Потянулась к линейному письму Б — к тому, чем никогда не пользовалась, к файлу, который разум никак не желал удалять, — и с восторгом обнаружила пустоту. Потянулась к пятьдесят второй странице «Логико-философского трактата». Не увидела её.

С опозданием Элис поняла, что у неё могут быть неприятности.

Высохнуть было невозможно. Она промокла насквозь: одежда пропиталась водой, ботинки хлюпали. Элис попыталась вытереть руки, но это казалось бессмысленным. Теперь жжение распространялось по всей открытой коже. Стоило ей пошевелиться на песке, как от неё отделялись кусочки цвета.

Восторг сменился паникой.

Она перелистывала мысли, тянулась к тому, что не могла потерять, и цеплялась за него. Я Элис Ло, я маг, и я здесь, потому что Питер Мёрдок —

О, пожалуйста, не дай мне забыть Питера.

Она пыталась удержать в уме его лицо. Элис понятия не имела, что ещё теряет, не знала, можно ли это остановить, и всё равно старалась высечь образ Питера в мозгу: непослушная шевелюра, широко распахнутые карие глаза. Непринуждённая улыбка, готовая появиться в любой миг. Она помнила сгорбленные плечи и растрёпанные волосы; как он вертел мел, как щипал себя за запястье, когда в руках не было ничего, что можно теребить. Звук его смеха. Потрескивающее электричество мыслей. Все эти воспоминания Элис сложила в маленькую коробку, заперла и удерживала на переднем плане сознания, словно могла оставить её там одной лишь силой воли. Оставьте мне Питера — позвольте стать памятником Питеру; пусть я останусь пустой оболочкой в этой пустыне, заевшей пластинкой, которая повторяет одно воспоминание, — этого будет достаточно.

Но разум уже раскалывался, и Элис не могла помешать мыслям ускользать вбок. Запертая коробка вырвалась из рук и, кувыркаясь, покатилась по песку. Воспоминания вспыхивали в последний раз, как плёнка, слетающая с катушек перед тем, как сгореть. Первыми ушли огромные пласты деталей. Обыденные повторения. Ботинки шлёпают по грязи. Темнеет небо; туман, дождь. Поворачивается ключ, щёлкает замок — изо дня в день. Ложечки в чайных чашках крутятся, звякают, ходят круг за кругом за кругом…

Потом вспыхнуло и погасло фейерверком абстрактное. Перед глазами ярко проступили целые пласты знаний. Якобсон, Лакан, Делёз, Гваттари. Что они говорили? Теперь уже никто не знал. Языки уходили. Видения словарей; огромные списки слов, которые Элис хранила и никогда не использовала. Mar sin leat, do svidaniya, auf Wiedersehen, прощайте.