Какое-то мгновение Элис готовилась сразиться со всей ордой. Она и забыла, что её заклинания действительно работали, а сама она была весьма хорошим магом, — пока не увидела тому доказательство. Она оказалась права. Костяные твари не знали математического анализа и не отличали Зенона от Господа Бога. Треть орды замедлилась, потом снова замедлилась, а затем стала замедляться бесконечно: тоненькие ножки бессмысленно перебирали по всё меньшим долям расстояния. Лишь нескольким счастливчикам удалось обогнуть груды обездвиженных товарищей; когда они взобрались на холм, их осталось всего ничего.

Самая отважная тварь осторожно подошла, принюхиваясь. Стройная, дрожащая, она телосложением напоминала уиппета.

— Прекрати, — строго велела Элис. — Пошла. Сидеть.

Костяная тварь взвизгнула и прыгнула.

Элис рубанула клинком по её боку. Тварь упала, и, прежде чем та успела подняться, Элис снова и снова вонзала нож, пока рёбра не треснули, а конечности не раскинулись по сторонам.

Элис выпрямилась.

— Кто-нибудь ещё?

Они прыгнули все разом.

Но до чего же они были медленными! Элис не верила, что всё настолько просто. Втянутый носом мел что-то сделал с её зрением, изменил восприятие времени и пространства. Поле зрения одновременно расширилось и обострилось. Элис видела каждую мельчайшую их частицу, весь мел, который оживлял суставы, каждый штрих дотошного почерка Крипке. И точно знала, куда ударить, чтобы всё остальное рассыпалось. Знала, когда они прыгнут, куда целятся и где окажутся. Знала, как опередить их.

Тюк. Тюк. В правой руке Элис держала клинок, в левой — флягу, кропя воздух, словно священник святой водой. Вода растворяла суставы, нож довершал дело, и у щиколоток танцующей Элис росла груда костей.

Боже, да чего она не могла? Точно такое маниакальное чувство охватывало её после пяти чашек кофе, когда Элис внезапно обретала уверенность, что способна освоить любую область, стоит только взяться, — очень короткий подъём, за которым всегда следовал чудовищный спад. Только здесь спада не наступало, и с каждым движением, пока кровь Элис разогревалась всё сильнее, мир замедлялся, пока ей не стало страшно, что разум обгонит тело и вылетит наружу. Но рассудок держался, разум с телом не распались. Элис зависла на пороге трансцендентности, где весь мир стоял неподвижно, а его линии разломов пульсировали у неё перед глазами. Вспомнились поздние ночи в лаборатории, когда она моргала и видела тайный мир, — теперь он весь лежал перед ней, не в абстракции, а в чудовищной конкретности. Просто кости, которые нужно раздробить. Позвоночники, которые нужно сломать.

Если бы Элспет могла её видеть! Элис вспомнила, как та танцевала с копьём вдоль берега, и вообразила, что теперь её собственные движения столь же изящны. Это было весело! Она не просто защищалась от рубящих челюстей, она превращала бой в искусство. Клинок описывал красивейшие, изысканнейшие дуги. Однажды философ Чжуан-цзы встретил мясника, столь искусного в своём ремесле, что его лезвие никогда не тупилось: он проводил тесак сквозь пустоты, где не встречал сопротивления. Вот Путь, подумала Элис; я вижу эти пустоты. Она так чисто рассекала позвоночники, что расчленяла тварей одним ударом. Одного бедного коротышку Элис подбросила рукоятью ножа и обезглавила в воздухе, пока тот падал. Вот что, должно быть, чувствуют лесорубы. Всякий раз, когда взмахивают топором и дерево раскалывается надвое. Какое наслаждение — это осязаемое мастерство. Чистое разрушение — и сама земля трескается у тебя под руками.

Покончив с нападавшими, Элис спустилась с холма и расправилась с тварями, попавшими в ловушки. Она считала разумным действовать основательно. Крипке могли их освободить, и тогда начались бы неприятности. Но сами Крипке пока не показывались, её мишени застыли на месте, а позвоночники так легко поддавались чистому удару.

Элис почудился страх в их костях. Да, они и правда дрожали. Не могли двигать ногами, но тряслись, пригибали головы, отшатывались, во всём подражая живым существам, которые боятся кнута. Это могло бы её остановить, но поверх их голов она увидела бледное лицо Питера и клинки, скрежещущие в воздухе. Элис взмахнула ножом. Треск рассекаемых позвоночников звучал так приятно, что восторг заглушал всё остальное. Никогда прежде она не испытывала опьянения чистой энтропией. И правда, до чего же хорошо было просто заставлять всё распадаться. Хотелось, чтобы это продолжалось вечно, и Элис даже разочаровалась, осознав, что мишени закончились: нападать больше не на кого.

Элис стояла, тяжело дыша, и смотрела на пустые дюны. У её ног отделённый от тела череп цапнул её за щиколотку. Она яростно пнула его. Череп покатился, кувыркаясь вниз по холму, и замер посреди побоища.

Она уничтожила орду. Поля молчали.

— Давайте, — задыхаясь, произнесла она. Мел жёг ноздри. Перед Элис возникло безумное видение: она заживо пожирает Крипке, отрывает им головы и целиком их разгрызает. — Выходите.

ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО СЕКУНД ОНИ ПОЯВИЛИСЬ — ТРИ ФИГУРЫ ВЗБИРАЛИСЬ на холм; глаза чёрные, тела закованы в доспехи из костей. Папа-медведь, мама-медведица и медвежонок вернулись из отпуска. Златовласка очень плохо вела себя в нашем доме. Златовласку надо зарезать, как свинью. На поясах висели мешки — мокрые, набитые до разрыва, подпрыгивающие при каждом движении, — а руки блестели свежей алой кровью. Кровью Питера.

Крипке на мгновение замерли, осматривая побоище.