— Ну, он детерминист, — сказал Градус. — Поэтому считает, будто само знание о тебе всего на свете освобождает тебя от личной ответственности за всё, что ты когда-либо совершила.

— Как это возможно?

— Демон Лапласа наблюдает за вселенной с самого её зарождения, — сказал Градус. — Во всяком случае, он так утверждает. Первое столкновение атомов, Большой взрыв и всё прочее. Он видел, как первые клетки на Земле стали разумной жизнью. Как составлявшие их атомы вступали в новые, удивительные сочетания и порождали поколения. Благодаря неизменным естественным законам вселенной он в точности знает, как эти атомы будут взаимодействовать в будущем, образуя всё новые сочетания, и так далее. Он знает, что ты выберешь из яблока и апельсина. Знает, предашь ли однажды мужа, утопишь ли ребёнка. Ему известно всё, ибо каждое совершённое тобой злодеяние было предрешено в день твоего рождения. Жизнь — проложенный для тебя путь, на который ты вступаешь при рождении и с которого никогда не сможешь сойти. Ты даже не знаешь, что следуешь по нему.

— А если я выберу другое?

— Неважно, — сказал Градус. — Это он тоже предвидел. Он знает, что однажды ты задумаешься о детерминизме и почувствуешь потребность воспротивиться. Знает, что ты нарочно выберешь самый непредсказуемый вариант. Демон Лапласа знает всё.

— И выходит, что никто ни за что не отвечает. — Теперь Элис поняла. — То есть не существует ни вины, ни ответственности… А это может сработать? Если объяснить все свои грехи воздействием сил, тебе неподвластных?

— Возможно. Не знаю.

Она фыркнула.

— Ты хоть что-нибудь знаешь?

— Я знаю об этом месте всё, что только можно знать, — сказал Градус. — И, между прочим, делюсь знаниями бесплатно. Нигде больше такой выгодной сделки не предложат.

— Тогда почему ты не можешь сказать, как добиться, чтобы диссертацию приняли?

— Потому что. — Сущность Градуса снова приняла тот пугающий, мертвенный облик. Элис почувствовала тяжесть накопившихся пластов времени, одного поверх другого. — Я не знаю, как это делается. Потому что никто не знает. Потому что за всё время в Аду я ни разу не видел диссертации, которую приняли. Потому что многие из нас считают диссертацию бессмысленным упражнением, предложенным садистскими божествами, чтобы нас отвлечь, — ведь это было бы так смешно, правда? Лучшая и самая жестокая шутка: заставить нас вечно бегать кругами по базару. Потому что никому в этом проклятом месте не дали ни единого повода надеяться.

— Ох, — совсем тихо произнесла Элис. — Понятно.

Теперь Дит не казался таким впечатляющим. Базарная суета больше не веселила. Лавки и толпы превратились в кошмарное представление — кишащую массу отчаявшихся хомяков, которые наматывали круги в жалкой разукрашенной клетке, лишь бы уклониться от единственного вопроса, который, похоже, имел значение: почему ты согрешил?

Сумела бы она проложить себе текстом путь из Ада? Элис задумалась об этом. Если каким-то образом умрёт естественной смертью и попадёт в Дит. Сумеет ли встретиться лицом к лицу с чистым белым листом и рассказать правду?

Она знала своё великое преступление. Она позволила Питеру Мёрдоку умереть. Она убила Питера Мёрдока.

Из разговоров за ужином в трапезной Элис знала, что кембриджских философов чрезвычайно занимает различие между убийством и позволением умереть. Одни утверждали, что разницы нет: если тебе известна причина смерти и ты не предотвращаешь её, хотя можешь, то с нравственной точки зрения это равносильно убийству. Другие не соглашались. Позволить умереть, говорили они, может быть нравственно бессердечным, но это означает отказаться вмешиваться в ситуацию, а не создать её. Если позволить кому-то умереть — такое зло, разве мы не виноваты в бездействии перед лицом мировой бедности? Перед голодающими сиротами на другом конце света? Значит, Элис вполне можно было бы убедить: нет, она ни в чём не виновата. Не она сбросила их с «Нейрата», не она устроила ловушку Эшера и не она заставила Питера принести себя в жертву. Она просто не сумела всё это предотвратить, а винить её за это нельзя.