— Документ о полном неразглашении. Вы обязуетесь не передавать информацию третьим лицам и прессе.

— Что за чёрт?! — закричала я.

— Мисс, — мужчина сложил пальцы домиком, — послушайте внимательно. Для всего внешнего мира вы — единственная выжившая пассажирка экскурсионного катера, потерпевшего крушение. Это официальная версия.

— Это ложь!

— Разумеется, — без тени смущения согласился он, — но именно эта версия останется в документах. Компенсационный счёт уже открыт на ваше имя. Сумма достаточна, чтобы закрыть любые вопросы.

— Я… — голос был предательски сиплым. — А если я расскажу всё?! Если пойду в полицию?!

Мужчина чуть подался вперёд, на его губах проскочила снисходительная усмешка:

— Тогда у компетентных служб возникнет необходимость ликвидировать утечку. Мы не угрожаем, мисс Осборн. Мы просто объясняем последствия. Ваши близкие уже получили предварительное уведомление.

Я… Я для них такое же ничто, как и все те, кто остался гнить в джунглях. Всё, как и говорил Ричард. Какой же… всё это бред…

— Подписывайте, — повторила женщина, протягивая ручку.

Дрожащими пальцами я поставила подпись на последнем листе. Буквы расплывались перед глазами. Я оказалась слишком слабой. И сдуру наговорила угроз… Это конец.

— Теперь… — я вытерла слёзы тыльной стороной ладони, — теперь вы меня застрелите?

— Если бы мы планировали ваше уничтожение, бумажная волокита была бы излишней. Вас доставят домой. Спасибо за участие.

Глава 8. Памела. Следующая жизнь

(Трек The Irrepressibles — In This Shirt)

Трое суток безымянной переброски — оглушительный свист лопастей, вибрация военного вертолёта и давящая вибрация частного бизнес-джета. Сопровождающие были иными: собранные, молчаливые, в опрятной форме, словно из спецслужб. С непроницаемыми лицами они передавали меня из рук в руки, точно опасный груз, в конце концов заперев в салоне тонированного седана.

В Бостоне слепило солнце.

Я смотрела в окно автомобиля и не вмещала в голову, почему всё вокруг продолжает суетливое вращение. Прохожие спешили по делам, на перекрёстке остановился городской автобус, мужчина в деловом костюме оживлённо жестикулировал с телефоном у уха, а перед пешеходным переходом молодая мать поправляла дочери розовый рюкзак. Впереди взвизгнул клаксон, жизнь кипела, и ничьё лицо не выдавало катастрофы.

В груди нарастала тяжесть. Зависть? Нет. И не злость. Глубокое отчуждение. Я смотрела на мир как сквозь толщу мутного аквариумного стекла, ведь все эти люди дышали привычной реальностью, тогда как моя сгорела.

Автобус тронулся, открывая огромный рекламный щит на фасаде кинотеатра. На чёрном фоне стоял мужчина в облегающем костюме, удерживая над головой перевёрнутый автомобиль. Надпись: «СИЛЬНЕЕ ЗАКОНА. Только в кинотеатрах с пятницы».

Мета. Голливуд давно превратил людей со способностями в отдельный жанр: фильмы, сериалы, фигурки, детские игрушки. Настоящих мета показывали в новостях совсем иначе — задержания, судебные процессы, обязательная регистрация, споры о том, где заканчиваются права человека и начинается общественная безопасность.

Перед глазами вдруг возник Ричард, идущий сквозь летящие камни с пробитым животом. Я отвернулась от окна.

Водитель молчал, лишь изредка бросая в зеркало заднего вида изучающие взгляды, но мне было всё равно. Большой палец скользнул по ладони, соскребая несуществующий сор. Под ногтями теперь была чистая кожа, на ногах сидели свежие кроссовки, на теле — тонкая белая футболка и тёмные спортивные брюки, а от волос веяло дорогой парфюмерной отдушкой.

Стоило зажмуриться, как в ноздри забивался застарелый запах крови, мокрой сырой земли, пороха и гниющей плоти. Эта вонь въелась глубоко под кожу, и ее невозможно было смыть ничем.

Приоткрытое окно впустило в салон тёплый поток воздуха с ароматами раскалённого асфальта, выхлопных газов и свежесваренного эспрессо из ближайшей кофейни, отчего к горлу подкатила тошнота.

— Почти приехали, — произнёс водитель, нарушив молчание впервые за весь путь.

Город постепенно остался позади. Дом находился в Уэстоне, западнее Бостона: достаточно близко, чтобы всю жизнь ездить в театр, и достаточно далеко, чтобы за каменной оградой переставать слышать мегаполис.

Машина свернула на знакомую улицу с высокими дубами, белыми изгородями и просторными особняками за туями. Родной дом. Во мне должна была подняться радость или хотя бы лёгкое облегчение, но грудь сковало.