Подкатил жаровню к изголовью, с наветренной стороны, и сел на пол рядом с плитой.

Ладонь легла на грудину, чуть левее центра — на старое место.

Первый час не происходило ничего.

Воронка крутилась в привычном ходе, и я просто держал руку и слушал поле. Тил дышал дымом, смотрел в тёмный потолок и терпел. Один раз он скосил на меня глаза, я качнул головой — лежи — и он снова уставился вверх. Камень медленно тянул жар из затылка, дым делал свою работу, и к концу часа я увидел, что поток из меток пошёл чуть реже. Волны стали ниже, паузы удлинились. Тело переставало подбрасывать топливо в печь.

Пора.

— Тил, — тихо позвал я. — Слышишь меня? Не отвечай, моргни.

Он моргнул.

— Сейчас будет самое главное. Тепло в груди — ты его чувствуешь и держишь, помни об этом. Вцепился и держишь, потому что оно твоё. — Я говорил медленно, в такт спадам, по одному слову на волну. — А ты не держи. Отпусти. Не выталкивай. Не гони. Попытайся просто разжать. Как кулак. Это как дыхание, ты же его не задерживаешь — вдыхаешь и выдыхаешь. Вот и теплу разреши уходить. Оно вернётся. Попробуй отпустить.

Я называл ему разные примеры и следил за воронкой. Она уже второй час просто крутилась, ладошка Тила на лошадке взмокла, и я уже прикидывал, на какой минуте честно сказать «на сегодня всё»...

Но вскоре воронка вздрогнула.

Она сбилась с оборота. Прошёл спад, а вот нового наката не было.

И в эту растянутую паузу тонкая, как волос, струйка потока качнулась от центра груди наружу — к меткам, по каналам предплечий, за пределы тела! Туда, куда ей полагалось идти от рождения.

Метки вспыхнули чистым красным.

По всей длине, от запястий до локтей, как когда-то у меня и Кары. Вспыхнули и погасли.

Совсем.

Грудь мальчишки остывала, а на предплечьях мальчика отобразились чистые серые татуировки без единой искры. Поток шёл наружу тонкой ровной нитью, воронка осела и еле вращалась.

Это продержалось минуту. Потом метки затлели снова.

Но Тил уже распахнул глаза.

— Оно вышло, — сказал он потолку. Потом повернул голову ко мне, и его лицо исказилось. — Прям наружу! Я почувствовал, оно умеет наружу...

И он заплакал.

Как и положено плакать ребёнку. Тил ревел, прижимал к груди деревянную лошадку и постоянно повторял сквозь рёв — тепло вышло, оно умеет выходить, тепло вышло, оно умеет выходить, тепло вышло, оно умеет выходить, внутри было прохладно!

Я жёстко держал его за плечо, давая точку опоры, и молчал. Говорить не мог. Пусть ревёт, сбросит свой нервный перегруз. Сейчас истерика была лучшим лекарством.

Серый поднял морду и коротко, вопросительно тявкнул. Я мотнул головой — всё хорошо, малой. Лучше некуда.

Пока Тил плакал, я размышлял. Течение развернулось — значит, приговор мальчишки больше не приговор. Проживёт и больше пятнадцати лет.

С другой стороны, продержались мы всего минуту — хоть мальчик и сделал всё сам, на характере и усилии, но чёртова воронка тут же забрала своё обратно.

Лечением пока не пахнет.

У нас тут первая попытка, как первый шаг у телёнка, который встал и упал. Нам оставалось повторять — каждую ночь, пытаясь продлить это состояние — пока тело не выучит.

Перед глазами развернулась строка:

Резонанс: 100/300 140/300.

Сорок пунктов за одну ночь. Система оценила разворот чужого поля.

Уложил вымотанного Тила, пристроив ему на затылок холодную тряпицу. Для верности. Засыпая, он держал меня за рукав, пока пальцы сами не разжались.

Затем я вышел во двор вылить воду после сеанса. Серый трусил рядом. У внешней стены шакал напрягся, метнулся к водосточному жёлобу и замер, вопросительно глядя на меня. Так он встречал только чужих у ворот.

Я подошёл ближе и прищурился. В жёлобе лежала дохлая городская крыса — обычное дело для окраины. Мы бы прошли мимо.

Включился контур.

Присел на корточки, подобрал деревянную щепку и осторожно перевернул грызуна.

На лысом пузе крысы чернело мокнущее пятно с белёсым валиком по краю.

Щепка хрустнула в моих пальцах.

Глава 5

С крысой мы разобрались за два дня.

Тушку я сжёг сразу же — в жестяном коробе, с известью, не касаясь голыми руками.

Наутро мы с Шипом прошли весь периметр: осмотрели стоки, желоба, щели под воротами, разворошили мусорную кучу за стеной. Больше ничего не нашлось — даже помёта с кровью или мёртвых птиц. Я велел пересыпать зерно в короба с крышками и поставил у стены три давилки. За два дня в них попались четыре обычные серые крысы. Каждую я тщательно разглядывал. Все оказались чистыми.

Выходило, что та, первая, приползла помирать откуда-то издалека. Откуда именно — вот что хотелось бы знать. Но дохлая крыса дороги не расскажет, а живой заразы поблизости не находилось.

Все вокруг выдохнули. Я — нет. Теперь каждое моё утро начиналось с обхода стоков.