Ей становится неловко. Она где-то слышала, что после пережитой травмы детям жизненно важно сохранять привычный распорядок, чтобы их мир не рушился окончательно. Но, возможно, она что-то перепутала. Мать звучала непоколебимо уверенной в своей правоте.

— Наверное, ты права. Я буду дома. Никуда не уйду.

— Я не хочу привезти мальчиков и застать тебя в пижаме или пьяной. Не то чтобы ты не имела права и на то, и на другое, милая, но мы должны держать лицо.

— Мне нужно, чтобы ты позвонила отцу Антона.

— Анри еще ничего не знает? Гвен!

— Я не смогла сделать это вчера.

— Дай мне номер, я все улажу. Он мне всегда нравился.

Гвен листает контакты в поисках номера, испытывая одновременно облегчение и отвращение к самой себе. Сколько бы она ни бунтовала против родителей, она так и не стала по-настоящему взрослой, верно? Она зависит от них материально. Зависела всегда. Над ней никогда не висел груз кредитов за учебу, а когда она пошла работать, они покрывали разницу ее мизерного жалованья. Было бы ей лучше, если бы они тогда ответили твердым «нет»? В тот момент она бы возненавидела их, но, возможно, не оказалась бы в той яме, где находится сейчас. Если бы она с самого начала научилась быть сильной, то бросила бы Антона после первой же измены — еще до свадьбы, когда он закрутил роман с другой писательницей на курсе магистратуры.

— Не могу найти, — говорит она. — Наверное, случайно стерла.

— У тебя нет номера собственного свекра?

— Я найду и скину тебе сообщением, как только отыщу.

— Не тяни с этим, Гвен. Он должен знать.

Гвен сбрасывает вызов, лихорадочно соображая, где искать контакты Анри. Телефон Антона все еще у полиции, но где-то же должны остаться данные его отца. Она выдвигает правый ящик стола и натыкается на ворох канцелярской мелочи и полупустую пачку «Кэмел».

В ящике ниже лежит беспорядочная кипа блокнотов, журналов, вырванных из газет статей. Всякий хлам, типичный для жизни писателя — и ни следа информации об Анри. Взгляд цепляется за фотографию, и Гвен вытягивает ее наружу.

Горло перехватывает спазмом: это снимок той самой ночи, когда они познакомились пятнадцать лет назад. Случайное селфи на вечеринке в Нью-Йорке. В то время Гвен жила в городе и строчила пресс-релизы для пиар-агентства в Сохо, специализировавшегося на люксовых брендах. Там она случайно столкнулась с университетской подругой, получавшей степень по художественной литературе в Колумбийском университете. Когда-то они вместе ходили на писательские курсы — в те далекие дни, когда Гвен еще лелеяла мечту стать писательницей.

Но ей не хватало уверенности в себе, а родители твердили, что нужно выбрать что-то надежное, поэтому в качестве основной специальности она выбрала маркетинг.

Подруга позвала ее на вечеринку, но Гвен едва не отказалась. Дело было не только в том, что добираться нужно было на самый верх Манхэттена, в Морнингсайд-Хайтс — добрых полчаса на метро от ее квартиры на тихой улочке в Гринвич-Виллидж. Ее парализовал страх увидеть всех этих начинающих литераторов, вступающих в ту жизнь, о которой она сама могла лишь мечтать. Если бы только ей хватило смелости сказать родителям «нет». У нее был талант, но не хватило духу.

В самый последний момент она все же решила пойти — и это решение перевернуло всю ее судьбу, ведь именно там она встретила Антона. Едва переступив порог, она почувствовала себя неловко и не к месту. Почти все гости учились на литературной программе, плюс несколько случайных аспирантов из Колумбийского. Она пыталась вклиниваться в разговоры, но нигде не могла зацепиться. Сгорая от стыда, она сбежала в спальню и застала там парня, увлеченно разглядывавшего корешки на книжном стеллаже от пола до потолка — это был Антон. Они разговорились, а когда пришло время расходиться, он пошел провожать ее до станции метро на 116-й улице. Но в последний момент они решили не прерывать беседу, и он проводил ее до 110-й, потом до 103-й и так они протопали пешком по всему Бродвею до самого Виллидж, не умолкая ни на секунду. Разговор продолжался все пять лестничных пролетов до ее крошечной квартирки-студии. К тому моменту, когда спустя два дня он ушел, Гвен была без памяти влюблена.

Глаза застилают слезы. Когда-то они были счастливы. Она резко дергает правый ящик в поисках пачки бумажных платков.

Вместо них рука натыкается на пухлую крафтовую папку. На ней указан адрес Анри Хоури во Франции, а в графе обратного адреса знакомым угловатым почерком Антона выведен их старый дом в Бостоне.

Бинго ! — думает она и вытряхивает содержимое на стол. Выпадает сверток, обернутый в сине-белую ткань, и чистый белый конверт без каких-либо пометок.

Гвен в недоумении вертит сверток в руках, ткань соскальзывает, открывая потертый кожаный дневник. Она раскрывает его, но не может разобрать мелкий аккуратный курсив. Выхватывая взглядом отдельные слова, она понимает: все написано на французском. Каждая страница озаглавлена датой; первая запись от 1 июня 1968 года. Она пролистывает до самого конца, и внутри все обрывается: на последней странице карандашом набросан одинокий цветок.

Le dernier cyclamen.