— Нет, мамина. Она не хочет, чтобы мальчикивидели меня в таком виде. Ну, знаешь, живым человеком. Не дай бог я проявлю хоть каплю неудобных эмоций. У меня, вообще-то, мужа убили. Его лишили жизни. — Она выпрямляется, откручивает крышку и щедро наполняет оба бокала. — Ей плевать. Она уже включила режим антикризисного пиара: как же это все будет выглядеть в глазах ее подружек по гольф-клубу? Она даже не спросила, как я себя чувствую. Как я вообще все это вывожу. Мне просто запрещено иметь чувства. Кругом одни контрольные списки.

— Это тяжело, — произносит Эйми, принимая бокал. — Уверена, она просто пытается помочь по-своему. Люди теряются, когда случается такое дерьмо. Ведут себя странно.

— Слушай, может, оно и к лучшему, что они ничего не узнают еще пару дней. Потому что правда их просто раздавит. Ну как, как я скажу им, что папы больше нет? Они ведь совсем маленькие. Это так несправедливо.

— Это ужасно несправедливо. А ты… как ты сама?

Гвен делает жадный глоток вина:

— Пустота. Шок. Страх. Ярость.

— Ярость? Ты злишься на того, кто это сделал?

— Да, само собой. Но еще и на Антона.

Эйми со стуком опускает бокал:

— Ох, Гвен… ты же не всерьез.

Гвен прищуривается, глядя на нее. Она подхватывает бокал с бутылкой и уходит в гостиную, где опускается на диван рядом с Сабабой, который не двигался с места уже несколько часов. Подушки все еще хранят тепло и вмятину от ее тела, ведь Гвен просидела в этой точке весь день.

Эйми садится в кресло напротив:

— Прости. Я не должна была так говорить. Я даже представить не могу, через какой ад ты сейчас проходишь.

— Да уж, не можешь. — Слова звучат резко, как удар хлыста, разрезая остатки теплоты между ними.

— Ты имеешь полное право на любые эмоции, — мягко говорит Эйми. — Я здесь не для того, чтобы судить тебя. Я люблю тебя, Гвен. И хочу помочь.

Но ты все равно будешь судить, — думает Гвен. Бостонские подружки уж точно не стеснялись в оценках. И семья судила. Все окружение раскололось ровно пополам, когда вскрылось, что Антон ей изменил. Снова. Одни считали ее бесхребетной тряпкой за то, что осталась с ним, неудачницей, позором феминизма. Она совершила чудовищную глупость, доверившись своей мамской компании по соседству. Она не планировала ничего выкладывать, но на встрече книжного клуба не выдержала и расплакалась. Боль после того, как она узнала об измене Антона, была настолько острой, пульсирующей, что спрятать ее не получалось. Брак трещал по швам и держался на соплях, и она наивно надеялась на поддержку подруг.

Но они отстранялись, одна за другой, будто неверность была заразным вирусом. Будто то, что толкнуло ее мужа на предательство, могло перекинуться на них невидимой бациллой, которую они притащат домой к собственным мужьям.

«Я бы ни дня не осталась с мужиком, который пошел налево…»

«Женщина, которая себя ни капли не уважает…»

Одна «подруга» даже подбросила ей под дверь книжку с издевательским названием:«Обретая смелость: как полюбить себя настолько, чтобы уйти» .

Собственная семья заняла противоположный окоп. Старшая сестра, с которой они вечно грызлись, выдала:«Добро пожаловать в клуб. Брак — это тяжелый труд» .

Родители познакомились на первом курсе колледжа и поженились через год после выпуска.«Бывают удачные годы, бывают неудачные, — твердила Барб. — Черт возьми, да бывают целые неудачные десятилетия!»

Они умоляли ее простить мужа. Даже подговорили своего пастора позвонить ей и предложить душеспасительные беседы.

«Подумай, что ты сделаешь с мальчиками, если разрушишь семью»,— вещал пастор .

«Это он ее разрушил, а не я!» — хотелось орать Гвен. Мать заваливала ее ссылками на статьи об отчаявшихся матерях-одиночках, о том, как мальчики из неполных семей катятся по наклонной, о незаживающих психологических травмах детей после развода.

Гвен сносила эти письма пачками, как и «вдохновляющие» манифесты от бостонских подружек: слезливые исповеди женщин, обрекших истинное счастье после развода, трактаты о детской психологической устойчивости и рисках взросления в несчастливых семьях. Она вышвырнула все это к чертям, потому что в этом непрекращающемся шуме стало невозможно различить собственный голос. Чего хотелаона сама ?

Постепенно, с помощью семейного психотерапевта, она начала диктовать свои условия. Те условия, с которыми могла жить дальше. Полный контроль над их финансами. Доступ ко всем его гаджетам и аккаунтам. Никаких тайн. Переезд к черту на рога подальше от осуждающих взглядов так называемых подруг. Антон должен был уволиться из колледжа под Бостоном, где крутил роман со своей пассией. Они должны были начать все с чистого листа там, где их никто не знает. Он разослал резюме и получил предложение в Американском университете, с меньшей зарплатой и без права претендовать на постоянный профессорский контракт, но Гвен жестко настояла, чтобы он согласился.

Это была проверка. Если он действительно любит ее, если искренне раскаивается и хочет сохранить семью, он пойдет на этот удар по карьере.