Гвен опускается на стул, придавленная напором Барб. Ей в жизни не удавалось утаить от матери ни единого секрета. С чего она вообще взяла, что сможет сейчас? Она сидит и безучастно смотрит, как Барб заваривает чай, а затем покорно дает увести себя обратно в гостиную, где мать взбивает подушки и властно велит ей сесть. Барб устраивается рядом.

Гвен выкладывает ей все, прервавшись лишь раз, когда возвращаются Джордж с Рафи, чтобы показать корявые карточные фокусы, которыми они бредили последние недели.

— Надо еще потренироваться, — заключает Рафи.

— По-моему, вы оба были великолепны! — выдает Барб.

Едва мальчики уходят, она снова поворачивается к дочери:

— Поезжайте на выходные к нам. Ты не в том состоянии, чтобы оставаться здесь одной. Будет лучше, если мы о вас позаботимся. Папа сводит мальчишек в клуб. Я говорила, что там обновили гольф-кары? Им точно понравится. А я присмотрю за тобой. В такое время тебе нужна семья.

— Я никуда не поеду. — Дом родителей даже не был домом ее детства. Стоило ей поступить в колледж, как они сразу продали дом в самом Ричмонде ради огромного особняка за городом. Кто покупает дом еще больше, когда дети разъезжаются? Ее родители — вот кто. Больше места для папиных тачек и катеров. Больше комнат, чтобы мама могла тешить свое дизайнерское эго.

— Если сама не хочешь, позволь хотя бы забрать мальчиков на выходные.

— Забрать мальчиков? — Мысль отдается паникой. Сначала муж, теперь дети. — Я останусь совсем одна.

— Тогда поехали с нами. Гвен, милая. Скоро набегут журналюги. Ты же не хочешь подвергать этому детей? Представь, что они начнут нести. Какие вопросы задавать. Все может обернуться очень грязно.

У Гвен вырывается сдавленный всхлип. Возможно, мать права. Джорджа и Рафи нужно уберечь.

Барб расстегивает сумочку и достает пудреницу размером с ладонь.

— Посмотри в зеркало, дорогая. — Мать подносит пудреницу к ее лицу. Все, что видит Гвен: один ее глаз, опухший от слез и перепачканный размазанной тушью. — Взгляни на себя. Ты хочешь, чтобы сыновья видели тебятакой ? Дай себе пару дней, чтобы взять себя в руки.

— Я обязана им сказать. Я не могу скрывать правду, как бы мне этого ни хотелось. — Она продолжает гипнотизировать свой глаз в зеркале. Глаз чужой, разваливающейся на куски женщины. Неужели мать права? Неужели она обязана предстать перед сыновьями собранной и красивой? Барб умеет так запудрить мозги, как никто другой на свете.

— Это всего на день-два, — воркует Барб, поглаживая ее по руке. — Ты же не хочешь, чтобы они видели полицейских, снующих туда-сюда, видели мать в истерике? Подари им последние выходные чистого, невинного детства, пока его не растоптали окончательно. Как только они узнают, что случилось с отцом, как только им откроетсяправда об их отце… пути назад уже не будет, понимаешь? Подари им эти выходные. Поверь мне, это лучший подарок.

— Ладно, — сдается Гвен. Может, мать и права. Может, отпуская их, она дарит им последний глоток беззаботного детства. А если начистоту, у нее просто кишка тонка сказать им все прямо сейчас. Вынести их горе поверх своего собственного кажется сейчас неподъемной ношей. Через пару дней ей станет получше, она окрепнет. Она использует эти выходные как передышку, возможность подумать, в тишине осмыслить произошедшее, чтобы к их возвращению стать той матерью, которой они заслуживают.

Это ужасно? Она дерьмовая мать, раз не способна держать лицо перед собственными детьми? Наверное, нормальная мать натянула бы дежурную улыбку и приготовила домашний ужин в тот же вечер, как узнала об убийстве мужа. Но Гвен чувствует себя так, будто ее придавило тяжелым одеялом, вдавливая ее прямо в пол.

— Умница, — поднимается Барб, оправив брюки. — Я быстро соберу пару вещей. Сумки у меня в машине. Я мигом.

— Стой, что? — Гвен напрягается всем телом. — Ты притащила сумки? Я же только что согласилась!

— Я знала, что ты образумишься. — Мать ни капли не смущена; она уже шагает к выходу.

— Ты привезла свои чемоданы?! — кричит ей вдогонку Гвен.

Барб замирает у двери:

— Я не знала, достанешь ли ты свои быстро, и просто хотела избавить тебя от лишней возни. Хватит искать во всем злой умысел. Не весь мир ополчился против тебя.

Она смотрит, как мать выходит и через пару мгновений возвращается с двумя одинаковыми темно-синими дорожными сумками, а затем взлетает по ступеням с ловкостью бывалой стюардессы. Барб скрывается в детской, и спустя секунду до Гвен доносится стук выдвигаемых и задвигаемых ящиков. Внутри расползается липкий, жуткий страх, будто мать приехала забрать ее детей навсегда.

Мать ей не союзник и никогда им не была. Как же Гвен хотелось бы, чтобы все было иначе. Как бы ей хотелось упасть Барб на грудь и выплеснуть этот ядовитый, чернильный секрет, пропитавший каждый уголок ее души.

Не ее секрет — Антона. Тот самый, в котором он признался прошлой ночью.