Побледнев, она с грохотом уронила сумку. — Прости, Зора. Поговорим об этом позже. — Она едва взглянула на меня — свою пациентку с ножевой раной — и бросилась вон из комнаты, лишь бы оказаться подальше от Тарантула.

— Я номер Шесть, а не Зора, — машинально прошептала я ей вслед, но Сара уже ушла. Спасибо за помощь.

Бах. Дверь захлопнулась, и по руке прокатилась новая волна мучительной боли.

— Мне теперь один, — облегчённо прощебетал Сквайр, высунув голову из-под одеяла.

Он довольно устроился на моей подушке.

Тарантул склонил голову набок; в ночной полутьме его маска казалась сотканной из теней. Он подошёл к моей кровати. — Она оскорбила тебя… но ты не сказала ни слова в свою защиту. — Он нахмурился. — Зато на меня кричишь…

Я пожала плечами. — С тобой всё иначе. Тебя надо ставить на место.

В его глазах вспыхнул странный огонёк. — Значит, для тебя я… особенный?

— Особенно раздражающий, — насмешливо пробормотала я.

— Как понять, — с непривычной поспешностью выпалил он, — что человек… поражён влечением? — Острые скулы тронул розовый румянец.

Я моргнула, ошеломлённая резкой сменой темы. Он ведь не собирается спрашивать меня об этом прямо сейчас. Нет. Не может же он быть настолько не в себе.

Он не отводил взгляда, стоя возле моей кровати. От его кожи исходил такой жар, что я начала потеть.

— Прежде я никогда не испытывал желания, — хрипло прошептал он, и акцент стал сильнее. О нет, именно это он и делает. — Но как понять, если всё… изменилось? Как истолковать склонности плотского свойства? Каковы признаки? — Говоря, он склонился над кроватью и упёрся руками в подушку, поймав меня в ловушку.

Склонности?

Плотского свойства?

Его дыхание коснулось моей кожи; в приближающейся маске отражались мои распахнутые глаза. Возможно, виной были кровопотеря и боль, но разговор принял совершенно неожиданный оборот.

— Ты просто это чувствуешь, — прошептала я. — Пульс учащается, внутри нарастает напряжение. Ты начинаешь… особенно остро ощущать человека, к которому испытываешь желание. Тебя тянет к нему, как замёрзших лютых зверей — к тёплому костру. Этого не объяснить — чувство просто захватывает тебя целиком.

Он облизнул нижнюю губу. — Это чувство направлено лишь на одного? — Он шумно выдохнул.

— В каком смысле?

— Ты прикасалась ко многим. — Он обвиняюще нахмурился. — Но что, если человек жаждет лишь одного… и никто другой ему не нужен?

Он не сводил глаз с моего рта, нависая надо мной — огромный, словно сама ночь. Голова кружилась. Рядом с ним было трудно думать.

— Э-э… да. — Я неловко прочистила горло и поморщилась, когда пошевелилась. — Некоторые хотят заниматься… — я подавилась, с трудом выталкивая слово, — сексом только с одним человеком, другие — со многими, а кто-то вообще ни с кем, — затараторила я. — Всё зависит от тебя. Все люди разные, никаких правил нет. Важно лишь то, что ты чувствуешь.

— Но этот голод, — напористо произнёс он. — Что, если я желаю… погубить… объект своего внимания? — Он судорожно вдохнул, и его сверкающий магией взгляд заскользил по моему лицу. — Что, если я жажду поглотить её целиком и не могу… противиться опасным порывам? Этот голод опустошает меня, он — вечная боль, самое тёмное из наваждений.

Он прижал ладонь к груди, широко раскинув пальцы поверх слова «ОПАСНОСТЬ» на комбинезоне, всего в нескольких сантиметрах от моего сердца. Наши носы соприкоснулись, и все чувства вспыхнули, словно я с размаху сунула лицо в костёр.

Почему мы обсуждаем это, пока я проткнута насквозь?

Молчание затянулось — он ждал ответа.

— Э-э, может… не надо. Да. Нет. Ни за что. Не думаю, что тебе следует так поступать. — Я прочистила горло и покачала головой. — Не губи никого своим, э-э, опустошительным голодом. Наверное, тебе лучше держаться подальше от людей.

Он нахмурился; пальцы напряглись и впились в грудь, словно он пытался разорвать собственное сердце. Серебристая магия потянулась от него усиками, с шипением обвивая мою кожу.

Я кивнула и сползла ниже по кровати.

— Постарайся ничего не чувствовать, — громче добавила я. — Никогда. Ради всеобщей безопасности. Для тебя воздержание крайне важно. Некоторым людям суждено умереть в одиночестве.

Он нахмурился.

— И ты как раз один из них… из тех, кто умрёт в одиночестве, — пояснила я. — Если вдруг было непонятно…

— Не всякая боль порочна. В мучениях бывает наслаждение, — медленно произнёс он. — Разве нет, Равенал? — Его дыхание, лёгкое, как ласка, коснулось моей щеки. Я ощутила его в самом низу живота.

— О чём мы вообще сейчас говорим? — спросила я.

— Для тебя я особенный.

— Я такого не говорила.

— И ещё… — Он отстранился и выпрямился во весь рост, нависая над моей кроватью. — Плотские отношения, — добавил он с ханжеским видом.