Годы нашего брака, моя любовь и потерянные дети — все это он перечеркнул одной фразой ради того, чтобы избежать сплетен при дворе.

Оптимизировал процесс расставания, как настоящий политический деятель.

Не зря он правая рука императора.

Бастиан кладет руку на лист пергамента со свежими печатями и пододвигает его ко мне. Рядом ложится перо с золотым наконечником.

— Это бумаги о расторжении брака. Моя подпись уже стоит, — сухо констатирует он, глядя мне в глаза. — Подпиши. И я очень надеюсь, что хотя бы из этой процедуры ты не станешь устраивать спектакль.

Спектакль?

Я смотрю на предложенное перо, и горько усмехаюсь.

Очень хочется сжечь этот пергамент прямо на его дорогом столе. Но тогда наше расставание затянулось бы, а мне хочется поскорее убраться отсюда.

Не произнося больше ни слова, я беру перо. Даже не пытаюсь вчитываться в каллиграфические строчки, в которых сухо и официально протоколируется смерть моей семьи.

Просто опускаю кончик пера на бумагу и ставлю размашистую подпись рядом с росчерком мужа.

В ту же секунду императорская печать внизу листа вспыхивает золотистым светом, фиксируя свершившийся факт.

Я больше не леди эр-Валлар.

Отложив перо, выпрямляюсь, и берусь за тяжелое родовое кольцо на своем пальце.

Крупный черный бриллиант, обрамленный платиновыми крыльями дракона, тускло блестит в солнечном свете.

Двадцать лет назад Бастиан надел его мне на палец перед алтарем.

Металл сопротивляется, не желая покидать привычное место, но я с силой стягиваю его, царапая кожу на суставе.

Кладу кольцо поверх подписанного документа.

Бастиан поджимает губы. Его взгляд прикипает к украшению, а темные брови сходятся на переносице.

— Оставь его себе, — голос звучит резче, чем он, вероятно, планировал. Муж не смотрит мне в глаза, гипнотизируя взглядом черный бриллиант. — Как и все остальные украшения, что я тебе дарил. Они твои по праву.

— О, не волнуйся, Бастиан, от своих личных драгоценностей я не отказываюсь, — холодно парирую я. — Заберу все, что принадлежит мне, до последней шпильки. Но это кольцо — символ твоего рода. А я больше не имею к роду эр-Валлар никакого отношения. И не желаю, чтобы меня связывало с тобой хоть что-то, кроме нашей общей дочери.

Бросив это бывшему мужу в лицо, разворачиваюсь и иду к двери.

Выхожу в коридор, навсегда оставляя в этом кабинете свою растоптанную любовь, свою иллюзию счастья и человека, который меня уничтожил.

Глава 4

Долгая дорога от столицы превращается для меня в одно беспросветно-серое дождливое пятно.

Я прислоняюсь виском к прохладному окну кареты, и бездумно смотрю на мелькающие мимо осенние пейзажи.

После того, как покинула кабинет Бастиана, у меня просто отключились все чувства. Сознание погрузилось в спасительный кокон апатии, и резко стало абсолютно все равно на происходящее.

Я совершенно не помню, как собирала вещи и садилась в карету. Где мы останавливались на ночлег, что я ела и ела ли вообще.

Время измеряется лишь мерным стуком копыт, скрипом рессор и полными тревоги вздохами Ады, сидящей напротив.

Карета резко подскакивает на глубоком ухабе, заставляя меня покачнуться, и наконец замедляется.

Стук копыт стихает, сменяясь шумом ветра в кронах.

— Миледи… — Ада нерешительно касается моего колена. — Госпожа, мы приехали.

Я сонно моргаю, сбрасывая с себя оцепенение, и выглядываю в окно.

Замок Тарли.

Мое заброшенное родовое гнездо, в котором я не была долгих двадцать лет.

Он возвышается над скалистым плато мрачной громадой, резко контрастируя с изящными дворцами столицы.

Высокие стрельчатые башни наполовину поросли диким плющом, темный камень стен местами порос мхом, а на кованых воротах тускло поблескивают давно погасшие защитные артефакты.

Двор зарос густой травой, сквозь которую едва проглядывают каменные плиты.

Замок выглядит уснувшим, словно заколдованным, но в его грубых чертах до сих пор кроется былое величие моего древнего рода.

Один из гвардейцев открывает дверцу, и я ступаю на влажную брусчатку.

Дождь уже прекратился, но воздух пропитан сыростью и запахом прелой листвы.

Я оглядываюсь на свою свиту.

Солдаты из личной гвардии Бастиана, привыкшие к столичному комфорту и теплым казармам, ежатся от стылого ветра и с нескрываемым унынием осматривают руины, в которых им предстоит жить.

Ада, выбравшаяся следом за мной, испуганно прижимает руки к груди. На ее лице читается неподдельный ужас при виде темных, зияющих пустотой окон замка. Она прекрасно понимает, что внутри нас ждет вековая пыль, холод и полное отсутствие привычных удобств.

Еще секунда, и эта гнетущая атмосфера сломает моих людей.

Если мы сейчас все дружно тут раскиснем и опустим руки… Лучше не думать о последствиях такой слабости.

Жалеть себя больше некогда.