— Послушай, детка, я знаю, что ты пошла на огромный риск, и он не оправдался, — мягко начинает Барри. — Но он не знает, где ты, и он не имеет права покидать штат без разрешения. Если этот ублюдок только посмеет дёрнуться, он вернётся за решётку раньше, чем его палец пересечёт границу штата.

Да когда это Лайонелу было не насрать на разрешения? Или на закон? Он, мать его, серийный убийца, причём чертовски искусный. Если он решит пересечь границу штата, то сделает это чисто. Он слишком умён, чтобы попасться.

Но я не утруждаю себя объяснениями. Признает это Барри или нет, в глубине души он и сам всё понимает.

— Значит, всё решено, — констатирую я. — Он действительно выходит.

После слушания комиссия заявила, что им нужно рассмотреть дополнительную информацию (что бы, блядь, это ни значило), и они вынесут окончательное решение в течение ста двадцати дней. Весь этот грёбаный месяц я умоляла вселенную хоть раз в жизни пойти мне навстречу и отказать ему.

Очевидно, у нас со вселенной друг с другом давний и очень серьёзный конфликт.

— Решение уже принято, — с неохотой подтверждает Барри.

— Дату освобождения назначили?

Он тяжело вздыхает:

— Пятое февраля.

Три недели. Через три сраные недели Лайонел Д’Амур снова станет свободным гражданином.

Свободным.

Моя рука взлетает к кулону на шее, и я нервно начинаю дёргать его из стороны в сторону по золотой цепочке. Это Полярная звезда — подарок Барри на моё пятнадцатилетие.

«Ты моя Полярная звезда. Где бы ты ни оказалась, я всегда тебя найду».

Я мёртвой хваткой цеплялась за эти слова все годы, как цепляюсь и сейчас, когда угроза того, что Лайонел найдёт меня, становится, блядь, пугающе реальной.

— В новостях уже сообщили? — спрашиваю я, шмыгая носом.

Наконец отпускаю кулон и тыльной стороной ладони вытираю влагу, скопившуюся на кончике носа.

— Нет, пока нет. Насколько я знаю, его делом занимаются в особом порядке и всё держат в секрете. Обычно департамент исправительных учреждений публикует решения об УДО на своём сайте еженедельно, но в этот раз они придержат информацию до следующей недели после его выхода. С тех пор как просочились слухи о слушании, пресса окончательно сорвалась с цепи. Адвокат Лайонела утверждает, что объявилась какая-то группировка, уверенная, что он и есть Локсмит, и они угрожали прикончить его, если комиссия одобрит досрочное. Так что принимаются дополнительные меры предосторожности. Не говоря уже о том, что дело слишком громкое: если репортёры и толпа соберутся у ворот тюрьмы, чтобы поглазеть на его выход, то хаоса не избежать.

Ну разумеется, у него особые условия. Я даже не удивлена.

— А Дред? — спрашиваю я едва слышным голосом. — Если ты в курсе, значит, и он уже знает, да?

— Скоро узнает. У меня есть свой человек в тюрьме, он сообщил мне заранее, и я набрал тебя в ту же секунду. Служба поддержки потерпевших направит официальное уведомление ему и его адвокату только в течение недели.

Я опускаю голову, и рвотный позыв становится почти невыносимым. Когда Дред обо всём узнает… то последние четыре года покажутся мне грёбаным Диснейлендом. Каким-то образом меня всё равно сделают виноватой в том, что Лайонел вышел. А если я попробую представить, в какую ярость впадёт Дред, это станет похоже на чёртов кошмар наяву.

— Мы знали, что это возможно, пока подражатель разгуливает на свободе, — тихо произносит Барри. — Просто надеялись, что у нас в запасе есть ещё пара лет.

Я стискиваю зубы. Ненавижу этого грёбаного подражателя почти так же сильно, как собственного отца. Спустя четыре месяца после того, как Лайонел сел в тюрьму, какой-то больной ублюдок начал копировать почерк Локсмита. Барри подозревает, что это либо фанат Лайонела, либо его друг, который убивает, чтобы дискредитировать Дреда, но знать это наверняка невозможно.

Барри и Джефф упорно твердили публике, что убийца всего лишь подражатель, а не настоящий Локсмит. Но для остального мира всё выглядело так, будто полицейские просто пытаются спасти свою репутацию, пытаясь оправдать то, что упекли за решётку невиновного.

— И вообще, — продолжает Барри, — никто изначально не ожидал, что Лайонела признают виновным, и мы знали, что общественное мнение может повлиять на решение комиссии.

Никто этого не ожидал, ведь прямых улик против него почти не было. Ни ДНК, ни орудий убийства. Всё, что удалось собрать Барри и Джеффу, — лишь цепочка косвенных доказательств. В день исчезновения Кэтрин камеры засекли его на заправке в трёх кварталах от её дома. Плюс данные с вышек сотовой связи и запись с одного дорожного регистратора. Но ни одно из них не подтверждало, что он переступал порог её дома, и именно в этой лазейке расцвели те самые «прорехи в обвинении».