Мама стояла рядом, так сильно вцепившись в мою руку, что остался синяк. Она захлёбывалась рыданиями и осыпала его проклятиями за то, что он сделал с нашей семьёй. За то, что сумел убедить присяжных признать отца виновным. Он в одночасье разнёс нашу жизнь в щепки, оставив её без мужа, а меня без отца. И этот маленький мальчик стоял там совсем один, не чувствуя ни капли вины.

Своего отца он потерял ещё за несколько лет до того дня, но теперь остался и без матери. Она лежала в сырой земле, на двухметровой глубине, прямо рядом со своим мужем.

Именно мой отец отправил её в могилу.

Но успех в деле против убийцы матери вряд ли можно было назвать победой — ведь почти весь мир считал, что ради приговора он солгал. В конце концов, именно его слова убедили присяжных. Только они. Никто не верил, что мой отец виновен в смерти Кэтрин Шарп.

Кроме меня.

Но мне так и не довелось сказать ему об этом. Когда мама потащила меня прочь, три слова уже готовы были сорваться с языка: «Я тебе верю». Но он заговорил первым, тем самым заставив меня навсегда замолчать.

— Однажды я заставлю тебя страдать. И сделаю так, что ты будешь молить о смерти.

Тогда он звучал как мальчишка. Сейчас же – как мужчина.

Сердце колотится, и я почти уверена, что кошмары начали воплощаться в жизнь. Должно быть, это галлюцинация. Потому что, блядь, не может быть, чтобы он оказался здесь.

Медленно поворачиваю голову через плечо, чтобы встретиться с этими голубыми глазами; пряди цвета обсидиана задевают его длинные ресницы. Бешено бьющееся сердце замирает в ту же секунду, когда наши взгляды сталкиваются.

Келлан Шарп.

Прямо передо мной. Во плоти, мать его.

Самым разумным было бы сбежать, но я парализована. И мне остаётся лишь пялиться на него, задыхаясь от шока, с широко распахнутыми глазами.

Оказавшись в паре метров от меня, он присаживается на корточки. Локти небрежно покоятся на широко расставленных коленях, а каждая пора его тела источает ту самую жгучую ненависть. Она окутывает плотным смогом, забивая горло, пока я не начинаю буквально задыхаться.

Во рту пересыхает. На несколько мгновений сознание пустеет: ни слов, ни действий, ни чувств. Остаётся лишь беспомощно глазеть на него, пока шок стремительно перерастает в чистый ужас.

Не впечатлившись моей реакцией, он вскидывает правую бровь, которую рассекает тонкий белый шрам. Мне всегда было любопытно, откуда он взялся, но шанса спросить так и не представилось, потому что ненависть вспыхнула раньше. И по сей день винить его в этом не получается.

Я прочищаю горло, прежде чем пискнуть:

— Келлан.

Боже, от него и так веяло холодом, но в секунду, когда это имя слетает с моих губ, его взгляд становится настолько ледяным, что обжигает.

— Не смей так меня называть, — отрезает он. — Моё имя Дред.

Я знала это, но лишь из новостей. Келлан — гениальный пловец, побивший массу рекордов и собравший больше олимпийского золота, чем кто-либо в его возрасте. Публика считает его легендой: буквально человеком-амфибией. Когда в пятнадцать он установил первый мировой рекорд, то в одном из интервью рассказал историю своего прозвища. Оказывается, тренер наградил его им ещё в десятилетнем возрасте, заявив, что именно это чувство Келлан внушает соперникам, едва поднявшись на стартовую тумбу. Имя намертво вросло в его образ, и мир быстро понял: он откликается только на Дредфула2 Шарпа.

В свои восемнадцать он практически знаменитость. И именно поэтому я, блядь, не могу понять, что он здесь забыл, в моём колледже, за несколько штатов от того места, где мы выросли.

— Что… ты здесь делаешь?

Он ухмыляется, и от этого зрелища становится трудно дышать. В изгибе его губ сквозит тень веселья, но она тонет в чём-то зловещем. Злом. Он улыбается не для того, чтобы показать радость, а чтобы обнажить свою тьму.

— Я здесь учусь, — просто отвечает он.

Я моргаю и качаю головой, застигнутая врасплох.

— П-почему? — шепчу я.

Он слегка склоняет голову, и его взгляд, почти заинтригованный, медленно скользит по моему телу. На мне свободная футболка и чёрные легинсы, закатанные до колен, но под его взором я чувствую себя голой. С трудом подавляю дрожь, когда он снова ловит мой взгляд.

— Я обещал, что заставлю тебя страдать, Ревери. Обещал, что ты будешь молить о смерти.

О нет.

Его губы растягиваются в ещё большей улыбке, и ледяной холод пронзает кости, оседая глубоко в животе и разрастаясь там чёрной дырой. Она наполняется безошибочным, гнетущим чувством. И только когда он произносит следующее слово, я наконец нахожу для него имя.

— Я пришёл сюда, чтобы сдержать обещание.

Дред.

Чувство, которое прямо сейчас пускает корни в каждой клетке моего тела.

Это — ужас.

Без названия

Глава 1

РЕВЕРИ