Слушание об условно-досрочном освобождении Лайонела4 состоялось в прошлом месяце, в самом начале декабря. Он знал, что Дред явится туда и выступит с заявлением о последствиях преступления для потерпевшего. Именно так он и сделал. И чтобы хоть как-то перебить его слова, отец ждал от меня эту чёртову характеристику: слезливую историю о том, какой он замечательный «отец». Он хотел, чтобы я убедила комиссию, будто спустя тринадцать лет моя преданность непоколебима и я всё ещё на его стороне.

Он думал, что я всё ещё та шестилетняя девчонка, чьи глаза увидели то, что должно было остаться во тьме. Он был уверен, что я всё так же смертельно боюсь; уверен, что стоит мне сказать хоть слово – и он исполнит своё обещание. Этот страх заставил меня молчать много лет и не отпускал даже во время суда два года назад, когда его обвинили в убийстве Кэтрин Шарп. Отец был уверен, что я не посмею открыть рот и сейчас, когда мне почти двадцать два.

Но он больше не властен над своими обещаниями. Да и я уже не та маленькая девочка.

Я рискнула всем, отправив ту характеристику с подробным описанием всего, что видела той ночью. Мне было нечего терять, кроме как навлечь на себя гнев отца, но это того стоило: лишь бы он оставался за решёткой, пока я не закончу колледж и не покину страну.

Но это не сработало.

— Почему ничего не вышло? — хриплю я, остекленевшим взглядом уставившись в потёртый серый ковролин. — А как же заявление Дреда… оно для них тоже ничего не значило?

Барри медлит с ответом.

— Милая, ты же понимаешь, что они не могли просто поверить Дреду на слово. Половина страны до сих пор уверена, что он врал, чтобы упечь за решётку невиновного человека.

— Ладно, а как же моё? — требую я.

Он снова колеблется, а затем, издав ещё один разочарованный вздох, тихо произносит:

— Начальник тюрьмы.

Я резко вскидываю голову, застыв в полном оцепенении.

— Начальник тюрьмы? — эхом отзываюсь я, качая головой и пытаясь осознать услышанное.

— Твой отец настолько убедил начальника тюрьмы в своём исправлении, что тот лично направил письмо в комиссию. Он умолял их увидеть, что Лайонел как никто другой заслуживает свободы.

От шока у меня отвисает челюсть, и слезы, которые я с таким трудом сдерживала, наконец прорываются, стекая по ресницам горячими ручьями. Я продолжаю сверлить взглядом ковролин, чувствуя себя окончательно растоптанной этим предательством.

Судья приговорил его к сроку от пятнадцати лет до пожизненного за убийство второй степени; даже не первой. С учётом пятнадцатипроцентного сокращения срока за «хорошее поведение» и тех семи месяцев, что он отсидел до приговора, Лайонел получил право на свободу спустя всего двенадцать лет и четыре месяца.

Мы с Барри надеялись, что он отсидит все пятнадцать. Это дало бы мне время закончить колледж и свалить из страны к чертям собачьим. В лучшем случае: он бы вообще никогда не вышел. Но мы оба понимали, что это лишь мечты.

Барри предупреждал, что примерное поведение Лайонела может склонить комиссию на его сторону, но мне и в голову не приходило, что он прогнёт под себя ещё и начальника тюрьмы.

Хотя, наверное, стоило догадаться. Лайонел — самый умный человек из всех, кого я знаю. Все эти годы за решёткой он филигранно выстраивал образ, в который так отчаянно верит публика. Образцовый гражданин. Мужчина, который отдаст последнюю рубашку и подставится под пулю ради первого встречного. В тюрьме он возглавил церковную общину и основал благотворительный фонд, помогающий бывшим заключённым работой, жильём и едой, чтобы те могли адаптироваться на воле и не возвращаться к прежним привычкам.

— На фоне его письма моё выглядело просто ничтожно, да? — спрашиваю я, хотя и так знаю ответ. Это, блядь, очевидно, учитывая, что Лайонел скоро будет на свободе.

Барри снова медлит.

— Барри, — цежу я сквозь стиснутые зубы, требуя ответа.

— Адвокат Лайонела сообщил комиссии о ваших натянутых отношениях. О том, что ты не виделась с ним с тринадцати лет и никогда ему не писала. Они пришли к выводу, что… — он шумно выдыхает, с трудом подбирая слова. — Что за твоим письмом могут стоять… скрытые мотивы. Их смутило, что ты столько лет хранила гробовое молчание и не проронила ни слова о том, что видела. Они не понимают, почему ты заговорила именно сейчас.

Вспышка ярости застилает глаза кровавой пеленой.

— И что в итоге? — выплёвываю я, и мой голос срывается. — Они решили, что я просто озлобленная дочь, которая ополчилась против отца и сочинила кучу басен, чтобы его наказать?

— Милая…

— Они выпускают на волю грёбаного серийного убийцу, а я только что вырыла себе чёртову могилу, Барри! — кричу я, и последние слова тонут в судорожном всхлипе, рвущем горло.

Я крепко зажмуриваюсь и прижимаю ладонь ко рту, содрогаясь от сильной дрожи, пытаясь взять себя в руки.