Я ведь даже не знаю, хочет ли она вообще детей, но если и хочет, то, блядь, точно не от кого-то другого, это я гарантирую на хрен. Если нет — меня это тоже устраивает. Я хочу Ревери не из-за того, что её тело может сделать для меня. А из-за того, что я могу сделать с её телом.

Я распахиваю дверь, не заботясь о том, что могу ударить кого-то из них по лицу, и, даже не оборачиваясь, рявкаю:

— И её, блядь, зовут Ревери.

Прежде чем они успевают сообразить, что сказать, дверь за моей спиной с грохотом закрывается.

Я уже и забыл, как сильно их ненавижу. Они совсем не похожи на спортивных журналистов, которых интересовала только моя карьера. Эти твари куда безжалостнее: они без зазрения совести ковыряются в моих травмах ради очередного громкого заголовка.

Я влетаю в свою комнату. Ревери вздрагивает на кровати, где до этого лежала на животе, болтая в воздухе ногами. Твою мать, на ней крошечные шортики, которые так задрались, что я вижу аппетитные округлости её ягодиц.

Вскрикнув, она переводит на меня свои огромные глаза, а её карандаш замирает над домашкой. Я прижимаю кулак ко рту, до боли кусая собственный палец — мне приходится физически сдерживать себя, чтобы не впиться зубами в мягкую плоть её аппетитной задницы.

Господи, я уже столько всего с ней вытворял, но сколько всего ещё хочется сделать.

Моя кровь уже вовсю кипит, пока я медленно перевожу свой взгляд обратно на её лицо.

Она наконец-то подстригла чёлку — редкие пряди едва падают чуть ниже бровей, позволяя мне разглядеть черты её лица немного лучше, чем раньше.

Я впитываю взглядом её образ: медного цвета глаза, длинные каштановые ресницы, лёгкую россыпь веснушек на носу и щеках, изящные золотые колечки сбоку в носу и септуме67 и эти пухлые розовые губы, на поцелуях с которыми я, блядь, так чертовски одержим.

Чёрт возьми, от неё просто дух захватывает.

Как одно из самых мерзких и уродливых созданий в мире могло создать эту безумную красоту, навсегда останется грёбаной загадкой.

При виде меня её плечи расслабленно опускаются. Что-то недовольно проворчав о том, как я её напугал, она возвращается к домашке.

Она не выглядит счастливой при виде меня, и это ужасно раздражает.

Потому что я-то рад её видеть.

Сейчас послеобеденное время понедельника, и за те пару дней, что я провёл дома, она стала чертовски отстранённой. Это полный разворот на сто восемьдесят градусов по сравнению с субботним вечером, когда я сначала учил её плавать, а потом снял с ней настоящее секс-видео.

Стоило нам закончить, как она ушла в себя. Я думал, может, она просто переваривает случившееся, но весь вчерашний день и сегодня она упорно меня избегает, при этом включая дурочку и делая вид, будто ничего не происходит. Что бы я ни говорил и ни делал, она держится настороженно, становится непривычно молчаливой и кроткой, даже если я намеренно её раздражаю. Я узнаю её прежнюю только тогда, когда нахожусь внутри неё, но стоит мне выйти, как она снова закрывается. Учитывая, что я признался ей, что влюбляюсь, это реально задевает за живое.

Не говоря уже о том, что вчера она созналась, что нашла у себя в рюкзаке пряди светлых волос и фотографии, отчего я просто пришёл в ярость. Она также рассказала, что Барри уже забрал волосы, но про снимки она ему пока не говорила.

Рев показала мне фото, где была вместе с Лайонелом, но категорически отказалась показывать фотографию Маргарет с места преступления. Честно говоря, я и сам не был уверен, что смогу это выдержать, зная, что меня ждёт то же самое зрелище, что и на свалке, где нашли мою мать.

Ещё она рассказала, кем была Маргарет, и как она связала её с теми прядями чёрных волос и газетной вырезкой, которые нашла в своей комнате в общежитии после погрома. Меня, блядь, просто наизнанку выворачивало от мысли, что Лайонел или этот подражатель так извращённо с ней играют, а я ни хрена не могу сделать, чтобы это прекратить.

— Я сказал прессе, что ты родишь мне детей, — бесстрастно объявляю.

Её взгляд на долю секунды возвращается ко мне, а затем обратно к своим бумагам; Ревери отмахивается от меня, даже не моргнув глазом и не огрызнувшись в ответ.

— Как неожиданно.

На этом всё. Никакого возмущения. Никаких оскорблений. Даже банального закатывания глаз.

Мои глаза сужаются, и я до скрежета сжимаю зубы от растущего раздражения. За все годы, что мы провели вместе, не было случая, чтобы она хоть как-то на меня не отреагировала. И, блядь, мой лимит исчерпан. Желание сделать хоть что-то — вообще что угодно, лишь бы выбить из неё эмоцию, — накатывает с силой несущегося на всех парах товарного поезда.

Тихо разувшись, я сбрасываю с плеч куртку и швыряю её на спинку стула.