Он не отвечает, но присылает вместо этого сообщение.

Нет. Но мне не хочется отрывать его от работы, особенно если это кто-то из давно пропавших без вести, чья гибель определённо связана с Лайонелом, а не с подражателем. Какая-то семья, возможно, совсем скоро получит самые худшие вести, которые поставят точку в их поисках.

Со вздохом я плетусь к кровати и опускаюсь на самый край, всё так же бессмысленно глядя на погром. Мой эмоциональный лимит исчерпан, я способна ощущать лишь дикую усталость.

Сил не хватает даже на то, чтобы подумать, кто из них двоих это сделал — Дред или Лайонел. Мысль о втором варианте должна приводить меня в ужас, но впервые в жизни мне просто… плевать.

Я ничего не чувствую.

Подняв телефон, я делаю снимок и отправляю его Дреду с вопросом, его ли это рук дело.

Экран расплывается, пока я слепо смотрю на него, погружаясь в фантазии о том, как собираю сумку и просто сбегаю. Я могла бы отпустить свою мечту помогать детям, ставшим жертвами преступлений, оставить всё это позади и уехать в закат. Может, я нашла бы милый коттедж где-нибудь в глуши, где до ближайшего соседа больше километра. Уйти в тень, избавиться от телефона и просто жить. Я бы завела собаку, а может, и двух, и брала бы их с собой в походы. Мы бы изучали природу и жили в крошечном безопасном коконе, где мне абсолютно ничего не нужно.

Телефон издаёт звуковой сигнал, вырывая меня из фантазий.

Я закрываю глаза и тяжело выдыхаю, признавая поражение. Не хочу его видеть, но бороться с ним бесполезно. Он всё равно не послушает, а я просто потрачу последние силы впустую.

Я тяжело заваливаюсь на бок и сворачиваюсь калачиком на матрасе: простыня наполовину сорвана, одеяло смято подо мной, а подушка валяется на другом конце комнаты. Затем я закрываю глаза и позволяю своим мыслям унестись обратно, в тот уютный уголок сознания, где меня ждут две собаки и домик где-то очень далеко.

Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем я слышу, как открывается, а затем тихо закрывается дверь. Присутствие Дреда настолько удушающее, что я внезапно осознаю: всё это время я училась задерживать дыхание просто для того, чтобы выжить рядом с ним.

Он — вода, застрявшая в моих лёгких.

Поэтому я делаю вдох и начинаю считать.

Я не открываю глаза, даже когда чувствую, что он приближается. Его дыхание касается моего лица — Дред сел на корточки прямо передо мной, но я по-прежнему никак не реагирую.

Девятнадцать… двадцать… двадцать один… двадцать два…

Он молчит. Я тоже.

Он знает, что я не сплю, и знает, что я знаю, что он знает.

И всё же мы оба продолжаем молчать.

Двадцать восемь… двадцать девять… тридцать… тридцать один…

Дред поднимается, и я слышу, как он ходит по комнате. Гремят вещи, шуршит ткань, шелестят пакеты, а я ещё задерживаю дыхание.

Сто десять… сто одиннадцать… сто двенадцать… сто тринадцать…

Шорох бумаги, двигается мебель, выдвигаются ящики, а я всё так же не дышу.

Сто восемьдесят один… сто восемьдесят два… сто восемьдесят три… сто восемьдесят четыре…

Меня трясёт, лёгкие буквально кричат от боли, а где-то на задворках сознания гавкают собаки. Я ловлю себя на том, что беззвучно смеюсь, и чувствую, как глаза наполняются жгучими слезами.

Сто восемьдесят восемь… сто восемьдесят девять… сто девяносто…

Я выдыхаю, но хлынувший в лёгкие кислород не приносит облегчения.

Это больно.

И мне становится интересно: может, именно поэтому мама предпочла удушье? Потому что каждый вдох приносил ей невыносимые мучения.

Присутствие Дреда снова становится осязаемым. Я чувствую движение воздуха, когда он бросает мою подушку в изголовье кровати, а затем наклоняется над моими ногами, чтобы снова заправить простыню под матрас. Закончив, он подкатывает ко мне компьютерное кресло и садится в него.

Я медленно открываю глаза и натыкаюсь на него ровно там, где и предполагала. Он сидит, подавшись вперёд, уперев локти в колени, и что-то держит в руках. Похоже на обрывок бумаги, газетную вырезку, нож и… волосы.

Прядь чёрных кудрявых волос, перевязанная сверху тонкой резинкой. Что важно — без волосяных луковиц.

К горлу снова подступает рвотный позыв, но мне удаётся подавить этот порыв и загнать эмоции поглубже.

Я не готова думать о том, что он держит, потому что стоит вникнуть в происходящее, и сил сдерживаться больше не останется. Вместо этого принимаюсь разглядывать комнату. Она выглядит точно так же, как три дня назад, до моего ухода. Чистая, прибранная, всё на своих местах, если не считать разбитых предметов — они теперь сложены в мусорный пакет, стоящий у двери.

За исключением человека, сидящего прямо передо мной.

Не понимаю, зачем он убрался, но мне сейчас слишком плевать, чтобы спрашивать.