Но что я хочу знать, так это почему Лайонел ей угрожает. Она всё ещё ничего не рассказывает, но что бы Рев ни скрывала, это как-то связано, и это, блядь, сводит меня с ума. Она поклялась, что непричастна к смерти моей матери, и пока что я в это верю. Иначе я не смог бы её трахать. Но если она напугана, значит, дело точно касается моей мамы, и от одной этой мысли я уже на взводе. Господи, у меня так и чешутся руки самому найти Лайонела и спросить его об этом, блядь, лично прямо перед тем, как я его прикончу.

— Ещё сказала, что с самого начала верила мне и прекрасно понимает, насколько он опасен, так что видеть его не желает. Очевидно, он её не слушает. Это всё, что мне известно.

Я сжимаю челюсти, всё ещё раздражённый её словами о том, что она всегда мне верила. И при этом молчала больше десяти лет. Но самое паршивое даже не это. Бесит то, что она наконец произнесла слова, которые я в свои восемь лет мечтал услышать, и это изменило всё, не изменив ровным счётом ничего.

Ревери всё ещё дочь Локсмита.

Я всё так же сын последней жертвы Локсмита.

Но стоило этим словам сорваться с её губ, как моя ненависть к ней немного утихла.

Именно это меняет абсолютно всё.

Молчание Роуга становится давящим, пока он переваривает услышанное; его движения медленные и рассеянные, пока мы заканчиваем смывать остатки мыла и затем выключаем воду. На выходе мы хватаем полотенца, оборачиваем их вокруг талии и направляемся к своим шкафчикам, чтобы одеться.

— Так что теперь? — спрашивает Роуг и, едва мы подходим к шкафчикам, тут же скидывает с себя полотенце, вообще забив на приличия.

Любой может увидеть, что ему нечего стыдиться, и я, блядь, безумно за него рад, но было бы неплохо, если бы он не проделывал эту херню в тот самый момент, когда я нагибаюсь, пока он стоит, блядь, прямо рядом со мной.

Я выпрямляюсь, сверля его злым взглядом, и провожу языком по внутренней стороне щеки.

Стоит ему поймать мой взгляд, как он хмурится и растерянно озирается по сторонам. Очевидно, он вообще не соображает, что суёт свой член мне прямо в лицо.

Грёбаный идиот.

Я вздыхаю и заканчиваю одеваться.

— Теперь она моя девушка.

На этот раз его молчание становится оглушительным. Я даже не утруждаю себя тем, чтобы поймать его испепеляющий взгляд, а просто опускаюсь на скамейку и начинаю натягивать носки, изо всех сил стараясь вообще не думать о том, сколько чужих задниц на ней сидело в этой грёбаной раздевалке.

— Мне из тебя детали клещами вытягивать, засранец, или ты соизволишь считаться с правилами приличия и сам всё выложишь?

На этот раз я действительно бросаю в его сторону свирепый взгляд.

Кто бы, блядь, говорил о правилах приличия.

— Всё просто. Я хочу увидеть Лайонела, а Лайонел хочет увидеть её, — говорю безжизненным тоном, обуваясь. Затем мы хватаем своё барахло и направляемся к двери. — Так что, если он захочет добраться до неё, ему придётся сначала столкнуться со мной. А единственный способ, чтобы я был рядом, когда это произойдёт, — если она постоянно будет рядом.

Роуг громко смеётся, догоняет меня у самого выхода и хлопает тяжёлой ладонью мне по плечу. У меня всё ещё сильно кружится голова, но этот придурок забил на правила приличия так же, как и в прошлый раз. Да ему, похоже, вообще всё равно, потому что этот идиот так сияет от радости, будто, блядь, выиграл в лотерею. С чего вдруг у него такая реакция, я спрашивать не буду.

— Ну ты и кобель, конечно. Ей не обязательно быть твоей девушкой, чтобы держать рядом, а значит, ты её ещё и трахаешь.

Я бросаю на него свирепый взгляд, который он благополучно игнорирует, продолжая лыбиться, словно Чеширский кот. Этот ублюдок проводит в горизонтальном положении едва ли не больше времени, чем в вертикальном, так что, если кто и стал бы приписывать мне подобные намерения, так это он.

Хотя на этот раз он попал в точку. Так что я даже не пытаюсь отрицать.

Скоро весь кампус узнает, что Ревери принадлежит мне, и каждый ублюдок также поймёт, что она неприкосновенна. Если кто-то посмеет к ней прикоснуться, — её отец или кто угодно другой, — я похороню их на дне озера.

Я на ходу пролистываю уведомления в телефоне. Первым делом открываю чат с Олив, где она спрашивает, как мои дела, и пишет, что у её дверей уже вовсю дежурят папарацци, тут же уверяя, что они с Джуни в полном порядке. Я задерживаю взгляд на фотографии, которую она прислала: у Джуни на усыпанном веснушками личике сияет широченная улыбка, а сама она с ног до головы измазана шоколадом, будто наглядное доказательство того, что у них всё отлично. Улыбнувшись, я быстро печатаю ответ, что со мной тоже всё в порядке, и желаю ей удачи в попытках уложить Джуни спать, а затем пролистываю остальные уведомления. Не найдя больше ничего важного, я убираю телефон как раз в тот момент, когда мы подходим к парковке, которую успело засыпать свежим пушистым снегом.